Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 28)
Я вяло посмеялся. Потом, прихватив бутылку, мы перебрались в комнату, заставленную старинной мебелью, напоминавшей театральный реквизит. Там мое внимание привлек салонный столик, изящный, темно-вишневый, видимо когда-то предназначенный для игры в карты. На нем лежала страницами вниз раскрытая книга в мягком переплете. На красной обложке чернело название «Human Rights». Троекуров торжественно усадил нас в кресла, вручил бокалы и вдруг ни с того ни с сего объявил, что сейчас покажет нам свежайший порнофильм.
– Называется «Новые язычники», – зачем-то особенно подчеркнул он и поднял вверх указательный палец.
Я попробовал было возразить ему и его указательному пальцу, что лучше уж тогда хотя бы какой-нибудь свежайший детектив. Все-таки интереснее смотреть, как люди друг за другом охотятся, чем когда они друг друга… Но Троекуров меня перебил и закричал, что я ханжа. Причем очень сердито. Мне даже показалось, что его огромный нос, напоминавший ручку от чайника, побелел от гнева. А Лугин не стал вмешиваться, только равнодушно махнул рукой, мол, черт с ним, пусть показывает. К тому моменту он был уже основательно пьян.
Начали смотреть. Надо сказать, фильм «Новые язычники» сюжетом не баловал. Актеры почему-то сразу оказались голыми и безо всяких предисловий принялись за дело. Я потерпел несколько минут, а затем громко спросил Троекурова, как здесь обстоят дела с правами человека. Троекуров ответил очень язвительно, что по его части здесь всё в порядке и права человека нисколько не нарушаются.
– Тише, мужики! – вмешался пьяным голосом Лугин. – Смотреть мешаете!
Мы замолчали и снова уткнулись в экран. Там ничего не менялось. Мужчина-язычник энергично двигался, совершая задом возвратно-поступательные движения. Он был похож на буксующий автомобиль. А женщина-язычница стояла на четвереньках и, закатив глаза, скулила, как собака. Мне показалось, что она даже не замечает своего партнера и тоскует о чем-то своем. Я допил вино, поставил бокал на стол, поднялся и объявил, что всё это мне надоело и я иду домой.
– Ты что, Кирюха? – запротестовал Троекуров. – Сиди! Сейчас тут будет самое интересное место!
И в этот драматический момент у меня в кармане спасительно завибрировал телефон. В романах такое случается часто, когда автору нужно найти повод, чтобы закончить слишком уж затянувшуюся и бесперспективную сцену.
Звонил Зуев. Я вышел в коридор и плотно прикрыл за собой дверь.
– Что делаешь? – спросил он веселым голосом.
– Сижу у Троекурова, – бодро, чтобы попасть в его настроение, доложил я. – Мы учебный план обсуждаем. – Я сделал шаг к большому зеркалу, висевшему в коридоре, и споткнулся о валявшийся на полу ботинок.
– Я чего звоню, – Зуев сразу перешел к делу. – Короче, братец мой! Нам надо твоего старика как следует обложить.
Я понял, что речь идет об Обухове.
– Матом, что ли? – спросил я, разглядывая себя в зеркало.
– Ага, ватой, – засмеялся Зуев. – Как хомячка. Чтоб ему спалось удобнее.
Я промолчал, ожидая, что он скажет дальше.
– Смотри, – голос Зуева в трубке сделался жестким. – Надо к нам в программу подогнать побольше его учеников. Всех, кого получится. Доцентов, ассистентов, аспирантов. Короче, всех, уяснил? Смотри: раз-два – и все уже у нас. Не попрет же Обухов, как баран, против своих, правда? Генералу, братец мой, знаешь ли, нельзя без армии.
«Попрет, – подумал я и пихнул ногой ботинок, лежащий на полу. – Еще как попрет».
– Короче, – продолжил Зуев. – Подгони-ка нам в программу его людей. Ты же их всех хорошо знаешь.
– Попробую… – сказал я неуверенно.
– Попробую, – передразнил меня Зуев. – Не «попробую», а «сделаю»! И давай, братец мой, поскорее. У нас через три месяца уже ученый совет – будут решать, оставлять ли нас программой или делать отдельный факультет. И нужно любой ценой заставить Обухова нас поддержать.
– Сделаю, шеф.
– Вот, так-то лучше. Знаешь, о чем я еще подумал? Организуй-ка мне с ним встречу, а? Причем желательно где-нибудь у него дома.
– Может, пока не надо?
– Может, и не надо. Но ты все равно организуй. Напросись в гости – старик тебя любит, не откажет. А приедем мы оба – ты вроде как меня по дороге встретил. Уяснил?
– Да, шеф.
– Ну, тогда пока. Всё, жду результатов, Троекурову привет.
Я повесил трубку, посмотрелся в зеркало, и тут меня осенило. Я понял, кого я смогу подогнать Зуеву – Олю! Вспомнил, что ей как раз нужны были деньги. Сейчас зима, подумал я, туристов мало и Оля наверняка сидит без денег. Я вдруг ощутил прилив благородных чувств. Еще бы… Бывший, нечестно брошенный ради какого-то Капитонова, готов забыть все обиды, весь свой горький стыд и протянуть даме сердца руку помощи. Лишь бы она, навсегда единственная, жила спокойно и счастливо. Любовь, которая просто любит и ничего не требует взамен, – это так прекрасно! Она обязательно пробуждает ответное чувство, столь же высокое и светлое.
Эти возвышенные и благородные мысли освежили меня. Я вернулся в комнату. Лугин уже мирно спал в своем кресле, а Троекуров включил что-то другое.
– Детектив, как ты просил, – он поднес ко рту ладонь, чтобы подавить зевок.
– Мне пора, – сказал я Троекурову, фамильярно похлопал по щеке Лугина в знак прощания – тот даже не проснулся – и вышел в коридор одеваться. Троекуров поплелся меня провожать.
Оказавшись на зимней улице, я сразу же набрал Олю. Пока шел в сторону троллейбусной остановки, пробираясь через горбатые сугробы, долго слушал гудки. Наконец Оля ответила.
– Что тебе нужно? – ее сухой тон выдавал сдержанное раздражение.
Я смутился, но тут же взял себя в руки и стал ей подробно рассказывать про Зуева, про нашу новую программу, про то, что мы ее ждем.
– Хорошо, спасибо. Я подумаю, – пообещала она. Ее голос в телефонной трубке заметно потеплел, и я, изнывая от великодушия, добавил, что это предложение от чистого сердца, что взамен мне ничего от нее не нужно.
– Фу-у! – протянула в ответ Оля. – Ладно, я еще подумаю и тебе перезвоню.
Она перезвонила через час, когда я уже подходил к своему дому. Шел крупный снег, и автомобили возле парадной стояли совершенно белыми.
– Я согласна, дорогой, – сказала она весело. – Ладно, сведи меня с этим Зуевым.
Я страшно обрадовался, но на всякий случай предупредил ее, что Обухов категорически против этой новой программы.
– Да уж знаю, – отозвалась она. – Что ж мне теперь, с голоду прикажешь помирать?
Лед тронулся. Через неделю я познакомил Олю с Зуевым. А еще через две недели ее назначили секретарем нашей программы. Я тогда радовался, что свел ее с Зуевым, и не думал, что так всё выйдет. Что она станет его любовницей.
Сворачиваю налево, в коридор первого этажа, узкий и грязный, как городской канал. Зато здесь всегда светло и всегда плещется вечная студенческая сутолока. Мимо обшарпанных стен и грязных окон обычно текут в обе стороны джинсы, платья, блузки, свитера, пиджаки, рюкзаки, сумки, портфели, прически. Лиц не разобрать: всё тянется непрерывным потоком, отчаянно рябит и пляшет на сетчатке разноцветными размытыми пятнами. В нос всякий раз ударяет паркетная пыль, смешивающаяся с запахом духов и несвежей кожи. В общем неразборчивом гуле, словно ты в дурном гриппозном сне, сливаются голоса, лошадиное цоканье каблуков о паркет, отчаянный треск рассохшихся дверей.
Сейчас коридор пуст. Ни единой живой души. Путь свободен. Я иду к заветной двери, выбрасывая вперед руки, как заведенный автомат, и ничто не отвлекает меня от собственных мыслей. Разве что грубоватый предобеденный голод в пустом желудке. Сегодня мои обстоятельства складываются как нельзя лучше. С экзаменом я развязался, разрешение от Никиты получил, в архив успеваю. Охотничья мысль об архиве неприятно сжимает горло, но что поделаешь? Я – всего лишь верный пес, стрелок его величества.
Вот наконец и она, та самая заветная дверь с согревающей надписью:
Стало быть, вход для избранных. Есть еще другой, с улицы, для всех остальных. Я вспоминаю, что один раз я все-таки зашел с улицы, в тот раз, когда классическим кроссом получил по физиономии от Капитонова. Толкаю заветную дверь, спускаюсь по узкой винтовой лестнице и попадаю в ресторан. Охотничьим псам и верным королевским стрелкам полагается хорошо питаться.
Тут тоже очень тихо, как под водой. Готические своды напоминают перевернутые верх тормашками затонувшие лодки в мертвом озере. Грубые деревянные столы и могучие табуреты расставлены так хитроумно, что зал похож на подземный лабиринт. В выдолбленных нишах застыли жестяные рыцари. Точнее, доспехи, сложенные друг на друге вертикально, для человекообразия. Пустые оболочки, лишенные тел.
Присаживаюсь за стол. Рядом крепкие мужчины в темных костюмах ведут неторопливую беседу. Их лиц почти не видно. В ресторане всегда романтический полумрак, как в романах Вальтера Скотта, и шашлычный запах, возбуждающий аппетит.
– Кофе? Как обычно? – возле моего стола уже замер знакомый официант с круглой физиономией безо всякого выражения. Блокнот и шариковую ручку держит наготове, как положено. На его бейджике крупными буквами напечатано: «
– Кофе, пожалуйста, – я сдержанно киваю. – И салат столичный.
Интересно, думаю, прямо стихи получились: кофе, как обычно, и салат столичный. Надо продать каким-нибудь рекламщикам отечественного общепита.