Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 27)
Я был уязвлен до глубины души. За что? В конце концов, для нее же старался.
– Ну, если я ничем не лучше, давай позовем его обратно, хочешь? Попросим прощения, ты с ним потанцуешь.
Некоторое время мы сидели молча, каждый в своей обиде. Музыка прервалась, пассажиры разошлись по своим столикам. Красной рубахи в зале уже не было.
– Ну извини меня, – сказал я, наконец. – Просто хотелось от него поскорее избавиться.
– Ладно, проехали…
Музыка вернулась, и Оля почему-то заговорила о Капитонове, что он ее достал, проходу не дает. Я хотел сострить, но решил, что лучше промолчать.
Мы посидели еще полчаса, я слушал Олю, поддакивал в нужных местах, разглядывал ее большие бархатные глаза; как обычно, пытался произносить что-то остроумное, и тут началась эта история со стриптизом.
К нашему столику подошла официантка, похожая на детскую куклу. Она показала нам флаер с полуголой стриженой красоткой и сказала механическим голосом, что через десять минут специально для гостей ресторана начнется незабываемое стриптиз-шоу. Оно позволит зрителям окунуться в атмосферу античности, ощутить силу гармонии и красоты живого тела.
– Простите, что вы сказали? Что начнется? – Оля округлила глаза и взяла со стола бумажную салфетку.
Стриптиз-шоу, невозмутимо повторила официантка.
– Это у вас что, шуточки такие? Вы в своем уме? Мы вообще-то к святым местам едем, монастырь смотреть…
Никаких шуток, доложила официантка ровным голосом. Если молодые люди не желают смотреть шоу, они могут забрать свои бокалы и пройти на верхнюю палубу. Там специально для удобства пассажиров размещены комфортные шезлонги.
– Бред какой-то! – Оля вытерла губы салфеткой, скомкала ее и бросила перед собой на стол. – Не пойду я на этот холод! И стриптиз мне ваш тоже не нужен.
Официантка вздохнула и поглядела в сторону. Повисла неловкая пауза.
– Ладно, – смягчилась Оля, – мы, наверное, останемся. Да, мой рыцарь?
Я молча кивнул, и Оля вдруг рассмеялась:
– А знаешь, ты был прав – сегодня желания совершенно не сбываются, такой, видимо, день…
Тогда следует доплатить пять тысяч за молодого человека – официантка показала глазами на меня, а девушка может наслаждаться шоу бесплатно.
Оля поставила локти на стол и закрыла лицо руками. Надо было уходить. Пять тысяч – это всё, что у нас на двоих оставалось. Но тут мне в голову пришла прекрасная идея. Я привстал и тихо, почти шепотом, сказал официантке на ухо, что вообще-то стриптиз-шоу нам смотреть неохота, но мы хотим побыть в тепле. Человеческая теплота, развивал я свою мысль, единственная на земле ценность, и ее надо беречь. Давайте мы вот что сделаем, предложил я. Мужчина, я ткнул себя пальцем в грудную клетку, сядет спиной к сцене и будет так сидеть до конца вашего стриптиз-шоу. А если он хоть раз повернется, то заплатит все деньги. Я достал кошелек, вынул оттуда тысячную купюру, протянул официантке и доверительно пояснил:
– Это взятка.
Честно говоря, я ни на что особо не надеялся. Но официантка почему-то сразу как будто ожила и даже коротко хихикнула. Взяла мою тысячу, сунула ее себе в передник и, погрозив нам пальцем, ушла, виляя бедрами.
Очень скоро в зале пропал свет, лениво потекла музыка, и все радостно захлопали: шоу, видимо, началось. Я сидел спиной к сцене, пил вино и не оборачивался. Оля смотрела то на меня, то на сцену и смеялась. А я ощущал сильное давление на затылке и слышал, как шоу постепенно набирало обороты. Музыка всё больше млела от растущей неги. Она то раскачивалась, то уносилась вперед, то вдруг становилась на дыбы и рассыпалась. Публика была в полном восторге: шумела, свистела. Кто-то даже крикнул:
– Богиня!
Но я так ни разу и не обернулся.
– Молодец! – похвалила меня Оля, когда шоу закончилось. – Я всё оценила.
Парадная беломраморная лестница ведет меня вниз. Всякий раз, спускаясь по ее ступеням, с вечным рюкзаком за плечами, я невольно замедляю движение, глохну, скукоживаюсь, становлюсь меньше ростом. Отчего это происходит – сам не знаю. Может, оттого, что здесь повсюду тяжелая циклопическая торжественность, которой нет никакого дела до человека? Стены вдоль лестницы совершенно пустынны. Ни летающих по намалеванному небу амурчиков, ни сирен, ни генералов в мундирах, ничего. Зато есть пузатые балясины. Выстроившиеся друг за другом, придавленные сверху перилами, они напоминают застывшую на месте колонну шахматных пешек. А мне застывать и останавливаться нельзя. Надо идти вниз к Никите Виссарионовичу, взять разрешение, двигаться вперед по шахматной доске. Ладно, пускай я простая пешка, ничего страшного. И простые пешки иногда проходят в ферзи. Если их, конечно, по дороге не съедят. Ничего… Никто меня не съест. Сейчас возьму у Никиты разрешение – и сразу в архив, который откроет мне тайну Обухова. Шах и мат.
За белой двустворчатой дверью, украшенной античным орнаментом, ректорский коридор. Мне – именно сюда, в эту мертвую тишину. Робко ступаю вперед, и паркет под ногами отзывается жалобным скрипом, обозначая мое присутствие. Иду, стараясь двигаться осторожно и не слишком шуметь. Рюкзак за спиной делает меня сейчас похожим на увечного горбуна-пилигрима.
Кабинеты, откуда доносится зудение принтеров, один за другим следуют в строгом порядке: 102, 103, 104, 105. Числа возрастают, и вместе с ними возрастает значимость кабинетных хозяев: проректор по воспитательной работе, проректор по международным делам, проректор по учебной и методической работе, первый проректор.
Вот наконец и заветный кабинет 106. Захожу в приемную, негромко здороваюсь и с достоинством кланяюсь. Клавдия Степановна, секретарь, поднимает голову над монитором и прикладывает палец к толстым, густо накрашенным губам. Поправляет сиреневую прическу и указывает подбородком на стул. Это означает: присаживайтесь, подождите, Никита Виссарионович сейчас занят. Присаживаюсь, стаскиваю со спины рюкзак и кладу себе под ноги. Из-за двери с матовым стеклом, разделяющей кабинет проректора и приемную, доносится зычный командирский голос: Никита Виссарионович сейчас у себя и разговаривает по телефону:
– Ты вот что, Пал Палыч, давай-ка без намеков, ладно? Выкладывай всё как есть! Как говорится, достал нож – стреляй!
Под столом, возле ног Клавдии Степановны паутина из разноцветных проводов и кабелей. На стене календарь с российским флагом и фотографией президента. Для Никиты Виссарионовича, замечаю я себе, нет ничего невозможного, как для Бога. Мне внезапно приходит в голову, что если Господь спустится к нам вновь, то не в рубище, как прежде, не с чудесами в рукаве, а гладко, по-генеральски выбритый, в строгом офисном костюме и с распоряжением, заверенным печатью.
– А, это ты? – Никита Виссарионович выглядывает из-за двери. Длинный орлиный нос делает его похожим на хищную птицу, высматривающую мышиную добычу. – Чего сидишь как засватанный? Приглашения ждешь? На тур, как говорится, вальса?
Он выдвигается из-за двери всем туловищем и берет со стола Клавдии Степановны бумагу.
– Клава, чего ты держишь человека? Вот же оно, разрешение.
Я, обозначенный «человеком», поднимаюсь со стула и поднимаю с пола рюкзак.
– Вот, – повторяет Никита Виссарионович и показывает мне бумагу. – Я всё написал. Слушай сюда! Просим, значит, представить такому-то, такому-то – это, стало быть, ты, – документы, касающиеся абитуриентов и вступительных испытаний за 1983–1985 года. Понял? На, держи!
– Спасибо, Никита Виссарионович! – киваю в знак благодарности.
– А насчет личного дела Обухова – тут уж, прости, письменного разрешения дать не могу, – Никита Виссарионович разводит руками. – Как говорится, права не имею. Личные дела у нас выдают только родственникам.
– А если очень нужно?
– Если нужно… – он понижает голос, – ты тогда… вот что… сунь им там коробку конфет.
Еще раз киваю и прячу бумагу в рюкзак.
– Где архив, знаешь?
– На Васильевском.
– Ну, тогда всё. Дуй, как говорится, туда, – он хлопает меня по плечу. – А вы, я вижу, со своим шефом крепко обложили Обухова.
Выхожу в коридор и тут же сталкиваюсь с Олей. Она с красивой укладкой, в бирюзовой блузке и приятно пахнет духами.
– Привет, – говорю. – Что ты тут…
– Извини, я к Никите Виссарионовичу, – перебивает она и фальшиво улыбается. – Сейчас совсем-совсем некогда.
Я с подчеркнутой вежливостью отодвигаюсь от двери, чтобы дать Оле войти. Потом, оставив ее за спиной, снова шагаю по скрипучему паркету, мимо пронумерованных дверей, мимо портретов. Уже на лестнице меня вдруг охватывает злоба. Давай, сучка, изваляйся в дерьме хорошенько. Ты тут будешь бегать со своими бумагами, а твой любимый Зуев сегодня пойдет смотреть стриптиз. Но уже через мгновение я успокаиваюсь и вспоминаю орлиное лицо Никиты Виссарионовича. «Обложили Обухова». Интересно, как он узнал?
– Короче, братец мой! Нам надо твоего старика как следует обложить, – голос Зуева в трубке звучал победно и звонко. Видимо, эта радостная мысль пришла к нему в голову только что.
– Матом, что ли? – спросил я.
– Ага, ватой, – засмеялся он, не расслышав, – как хомячка.
Зуев позвонил, когда мы втроем, Троекуров, Лугин и я, сидели перед телевизором и смотрели порнофильм «Новые язычники». Вообще-то мы с Лугиным зашли к Троекурову совсем по другому поводу – обсудить новый учебный план программы, как нам велел Зуев, ну… ну и заодно немного выпить. Но почему-то вышло так, что вместо обсуждения учебного плана мы стали смотреть порнофильм. И ведь ничто этого не предвещало. Сначала мы посидели на кухне, попили вина, поели какой-то рыбный салат с нехорошим запахом, даже немного поговорили о студентах. Лугин рассказал, что недавно на экзамене одному студенту попался Диккенс и тот объявил, что Диккенс написал роман «Зомби и сын». Про зомби, пояснил студент.