Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 24)
– Повторная проверка билетов! – впереди у раздвижных дверей, ведущих в тамбур, стоит неуклюжая контролерша со злым лицом. Из-за ее спины выглядывает высокий охранник. Зуев и взъерошенный Костян достают билеты.
– Оглянитесь вокруг, – продолжает Зуев. – Вы же не слепой. Мир меняется, специальности исчезают одна за другой. И куда, с позволения сказать, девать всех этих старых узкопрофильных специалистов? Они же ничего делать не умеют! А мы им позволим познакомиться с разными специальностями. Понимаете? И им уже нечего будет бояться.
– Достаем билеты, молодые люди, – контролерша останавливается возле наших скамеек. Зуев и Костян поочередно предъявляют билеты.
– Так, Выборг – Петербург! – строгим голосом комментирует контролерша, щурясь на протянутый билет Костяна. Она грубо выхватывает билет из рук Зуева: – Белоостров – Удельная! Счастливого пути! А вы, молодой человек?
Лезу во внутренний карман куртки, но кошелька там не обнаруживаю. Значит, в боковом кармане. Проверяю справа, слева – тоже нет. Да что ж такое?! Наверное, в рюкзаке.
– Молодой человек, я жду! – недовольно произносит контролерша. Зуев недоуменно поднимает брови.
– Сейчас, – я ставлю на колени рюкзак, дергаю молнию, запускаю руку в кожаное чрево. В первом отделении пусто. В другом – книга, ключи, авторучка, карандаш, подзарядка для телефона. Черт, где же кошелек? И главное – совершенно не вовремя… Такой важный разговор – и тут эта дура.
– Слушайте, – говорю я контролерше, – я же вам уже предъявлял.
– А что я, по-вашему, всех тут помнить должна?! – вскидывается она. – Я с самого Выборга еду. Вы у меня тут все на одно лицо!
– Понимаете, кошелек куда-то подевался, – я виновато улыбаюсь. – Я поищу, вы подойдите попозже.
– Когда попозже?! – контролерша буравит меня взглядом. – Подъезжаем уже. Значит, так, молодой человек, либо билет предъявляйте, либо штраф платите.
По телу пробегает неприятный холодок.
– Я кошелек найти не могу, вы что, не понимаете?
– Тогда сейчас у меня в милицию отправитесь! – контролерша оглядывается на стоящего рядом охранника.
Взъерошенный Костян вдруг насмешливо подмигивает мне и произносит веселым голосом:
– Обезьяна без кармана потеряла кошелек, а милиция узнала – посадила на горшок!
Я беспомощно смотрю на Зуева. Тот повернулся к окну и с безучастным видом жует жвачку, давая всем понять, что ни ко мне, ни ко всей этой сцене он не имеет никакого отношения. Предатель… Мог бы, в конце концов, вмешаться. Меня охватывает паника. Сейчас, думаю, еще встанет и пересядет на другое место, и все мои надежды на новую работу рухнут.
– Слышь, парень? – Костян трогает меня за колено. – Давай я заплачу? У меня есть.
– Сейчас, сейчас… – я снова начинаю по-собачьи рыться в рюкзаке, почти ничего не соображая, и вдруг на самом дне пальцы наконец нащупывают кошелек. Слава богу! Извлекаю кошелек наружу и достаю билет.
– Пожалуйста.
Облегченно выдыхаю. Лицо охранника расплывается в довольной улыбке. Контролерша с важным видом кивает, делает шаг в сторону и, обернувшись, строго напутствует:
– Следить надо за вещами!
Я сую кошелек в карман куртки. Когда контролерша отходит, Зуев снова поворачивается ко мне как ни в чем не бывало и начинает что-то рассказывать, но я ничего не соображаю. Вижу только, что лицо его, только что совершенно пустынное, приятно зарумянилось. Значит, для меня еще не всё потеряно.
– Извините, Пётр Степанович, – прерываю я его на полуслове. – Так увлекся вашим рассказом, что совершенно забыл, где кошелек.
Голос у меня почему-то очень громкий, и слова кажутся чужими. Зуев понимающе кивает и опять принимается говорить, но я снова ничего не могу разобрать. Чувствую лишь ритмичный стук колес, раскачивающий мое одеревеневшее тело, и больше ничего. Слух исчез. Осталось одно только зрение. Я вижу, как Зуев шлепает губами и двигает челюстями, гоняя во рту жвачку. Вижу, как в окне, внутри моего отражения, постепенно сходит на нет дачная жизнь, низкорослая, деревянная, уступая место жизни кирпичной, куда более основательной и вертикальной. Вижу бесконечно тянущуюся бетонную стену с неприлично размашистым граффити «ПОЛ ПОТ ЖИВ!», а за ней город, каменный, твердый, как аксиома в школьном учебнике по геометрии.
Зуев вдруг хлопает себя по коленкам, берет портфель, встает со своего места, и оглушенность тотчас же пропадает, будто ее и не было.
– Ну вот, как я и говорил, за разговором быстрее доехали, – произносит он добродушно. – Вы сейчас куда?
– Как куда? – я смеюсь, поднимаюсь вслед за ним, закидываю на плечо рюкзак. – К вам, Пётр Степанович, на собеседование.
Зуев смешливо морщится и фамильярно похлопывает меня по плечу:
– Считайте, что оно уже состоялось. Почту за честь работать с вами.
Церемонно кланяется и пропускает меня вперед, к проходу.
– А американцы?
– Переживут…
– Один американец засунул в попу палец! – сообщает нам Костян. – Пока, мужики!
Зуев неприязненно цокает языком. Мы прощаемся с Костяном, идем к раздвижным дверям. Вслед за нами поднимаются другие пассажиры. Поезд постепенно замедляет ход. В окне уже тянется серая платформа.
– Зарплатой не обидим, – говорит мне Зуев уже в тамбуре, и только сейчас до меня доходит весь смысл случившегося. С ног до головы охватывает восторг. Хочется повторять, как мантру: спасибо – спасибо – спасибо. Хочется поглядеть на себя в зеркало. Хочется от внезапно нахлынувшего счастья впиться кому-нибудь в шею и высосать кровь. Я поворачиваюсь к Зуеву, хочу сказать, что деньги для меня значения не имеют, что главное – возможность работать бок о бок с такими людьми, как он, что Обухова мы обязательно прижмем… Но тут поезд с лязгом останавливается, чуть не повалив нас всех на пол, и по громкой связи объявляют станцию Удельную. Очередная глава моей жизни, моего романа подходит к концу.
Через несколько секунд, уже в эпилоге, мы идем по платформе, и впереди у лестницы я замечаю ту самую девушку, похожую на Олю, Олю номер два, которая тискалась в вагоне с нагловатым Валей. Теперь ее держит в объятиях седовласый джентльмен в бежевой кожаной куртке. Они нежно целуются. У Оли номер два в левой, опущенной вниз руке большой букет роз. Что ж… всё законно. Валет всегда проигрывает королю.
– Кошелек не забыли? – прерывает мои мысли Зуев.
Я инстинктивно хватаюсь за левый бок, словно солдат, простреленный навылет, – кошелек на месте – и вспоминаю, что забыл поблагодарить этого Костяна. Мы спускаемся с платформы.
– Ну что, может, позавтракаем где-нибудь в центре? – предлагает Зуев. – Заодно обсудим все детали.
Часть 3
Архив
Потом, значит, французы собрали большое войско и прогнали всех интровертов.
В аудитории душно. Экзамен идет уже третий час.
– Кого, простите? – вежливо переспрашивает Зуев. Он поворачивает голову и обращает к студенту левое ухо, становясь похожим на умную остроносую охотничью собаку, выслеживающую дичь.
Студент вопросительно смотрит на меня: что не так? Отвожу взгляд. Нет уж, дорогой, выпутывайся сам. Напускаю на себя равнодушный вид и демонстративно принимаюсь изучать люстру над головой. Тут у нас внизу – сплошная бестолковость, суета, бессмысленность экзаменационной экзекуции, а там, наверху, всё на своем месте. Вот дворцовая люстра, пузатая, раздувшаяся во все стороны от собственной важности. Ей ни до кого нет дела. Разве что хрусталики, радужно преломляющие электрический свет, мелко дергаются и позвякивают, когда за окном проезжает транспорт. Из-за люстры выглядывает намалеванное голубое небо с мелкими кружевными тучками и резвящимися амурчиками. У амурчиков всё как полагается, полный арсенал: пухлые мордочки, пухлые ножки, пухлые ручки, аппетитные розовые попки. Беспечная жизнь небесных окорочков и эротических уменьшительно-ласкательных суффиксов. Вообще-то небо не сфера человека, сфера его – земля. И богов, особенно ежели они с голыми задницами, лучше не разглядывать. А ну как они осердятся, сложат крылышки, сиганут вниз эдакими ангелами мщения и разорвут тебя на мелкие кусочки, как Актеона.
– Интровертов! – уверенно повторяет студент и улыбается. Перед ним на столе белеет лист бумаги формата А4, исписанный крупным детским почерком.
– Стало быть, интровертов? – хищно берет след Зуев. – Будьте так любезны, объясните нам, кто же такие эти «интроверты», как вы изволили выразиться.
Зуев сыщиком пустился в погоню и ни за что теперь не отстанет – экзамен явно доставляет ему удовольствие.
– Как кто? Это те, кто нападают! – студент смеется отрывистым смехом. Сложив перед собой руки на столе и сжав кулаки, он играет мускулами, выступающими из-под коротких рукавов футболки. Красавец, спортсмен. Черты лица немного обобщенные, но даже по их редким движениям можно заключить, что он хочет нам понравиться. Зуев смотрит на спортсмена в упор, и его тонкие губы кривятся в легкой ухмылке.
В аудитории воцаряется тишина. Слышен лишь глухой зуд электрических ламп и грохочущий за окном транспорт, видимо оживленный приходом весны. Мы все трое продолжаем молчать. Во мне постепенно просыпается раздражение. Пора прекращать эту тягомотину. Ну сколько можно? Чего Зуев тянет? Ставим «неуд», и точка! Все уже сдали этот дурацкий экзамен и разошлись. Остался только вот этот.