Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 23)

Лохматый повернулся обратно, обнял водителя за шею и засмеялся:

– Толик у нас великий конспиратор!

Толик дернул плечами и недовольно произнес:

– Петя, убери руки и сиди спокойно, а то врежемся.

Мы уже ехали вдоль Лебяжьей канавки. Справа за окном желтыми и красными пятнами плыл Летний сад. Я по-прежнему чувствовал тревогу и тяжело дышал. Мысли путались. Губы тряслись, как два дурака.

– Мы, как только всё началось, сразу к машине дернули, – доверительно сообщил Петя, как бы приглашая к разговору. – Там мужику камнем по ноге вмазали. Со всей дури. Наверное, будет перелом.

– Прекрасно, – саркастически прокомментировал Толик. – Просто лучше некуда. Теперь уголовное дело заведут, начнут разыскивать виновных.

– Уже сели, собирались уезжать, – не слушая его, продолжил Петя, обращаясь ко мне. – Смотрим – ты бежишь. Рот открыт, глаза выпученные. Я говорю, Толя, надо помочь парню, а то, как говорится, поймают раба Божьего и посадят в кутузку.

– Спасибо… – вяло отозвался я и вдруг испугался. Подумал, что, пока бежал, мог выронить из кармана студенческий или кошелек. Схватился за левый бок, навылет раненный мыслью о пропаже, спешно полез во внутренний карман – и кошелек, и студенческий, слава богу, были на месте.

– Учишься? – спросил меня Петя.

– От ментов он бегать учится… – недовольно проворчал Толик.

– Да ладно тебе! Парень у нас молодец! Гражданский долг исполняет. – Он снова повернулся ко мне и подмигнул.

– Я просто посмотреть пришел…

– Так и мы тоже – просто посмотреть! – задорно рассмеялся Петя и похлопал Толика по плечу. – Правда, Толик?

Толик не отозвался.

Машина резко развернулась налево, потом, миновав светофор, свернула направо, к памятнику Суворову, и, оставив его позади, выехала на Кировский мост. Я понемногу начал приходить в себя и, чтобы окончательно успокоиться, стал смотреть в окно. Там всё было серым и свинцовым, словно потерявшим цвет раз и навсегда: река, здания за рекой, речные фонари, автомобили, прохожие. Даже шпиль Петропавловской крепости – и тот выглядел в рассеянном свете каким-то тусклым.

– Ну что, студент-диссидент? – снова позвал меня Петя. – Где тебя высаживать? На Горьковской или на Петроградской?

Я выбрал Горьковскую, и уже через минуту мы попрощались. Я пожал Пете и Толику руки, вылез из машины и двинулся к метро. Когда спускался по эскалатору, вдруг вспомнил, что забыл их поблагодарить.

Дома я не мог ничем заниматься. Не мог ни читать, ни писать. Два часа ходил из угла в угол. Снова накатила тревога, путавшая чувства и мысли. Я боялся, что сейчас за мной явятся менты. Или позвонят по телефону и потребуют, чтобы я сам к ним явился, как говорится, «с вещами». Но никто не пришел и не позвонил. Ни в тот день, ни на следующий. А Троекуров, которого я встретил в институте через неделю, сказал, что ждал меня в тот день битых три часа в баре «Жигули».

– Господи, так это были вы?

– Ну, а кто же? Я тебе уже битых десять минут втолковываю…

Зуев с деланной скромностью поправляет пиджак и, улыбнувшись, осторожно теребит пальцами подбородок:

– А что, я так сильно изменился?

– Вообще-то нет, – говорю. – Просто у вас тогда прическа была другая. Кстати, Пётр Степанович, мы на тот митинг пришли вместе с Троекуровым.

– С Троекуровым? – небрежно переспрашивает Зуев и машет рукой. – Это такой жук… Всегда выкрутится. А вот вас бы точно поймали. Хорошо, что мы с Толиком рядом оказались.

– Где, кстати, сейчас Толик?

– Э-э, братец мой, он уже давно не Толик. Он теперь Анатолий Алексеевич, директор строительной компании. Большой человек, не то что мы… Скажите, дорогой Кирилл, – лицо Зуева становится серьезным и официальным. – Вам Троекуров рассказал о делах наших грешных?

– Ну, – говорю я осторожно. – Он сказал, что новая программа открывается, что вроде как будут авторские спецкурсы. Приблизительно так…

Зуев делает кислую мину.

– У этого вашего Троекурова, простите, нашего, – поправляется он, – всегда всё приблизительно.

Он лезет в карман, достает упаковку жвачки и, зажав ее в кулаке, ловким движением большого пальца отделяет белую подушечку:

– Будете?

– Нет, спасибо.

– Зря, мой дорогой. Если верить рекламе, эта жвачка волшебная. Восстанавливает во рту кислотно-щелочной баланс.

Улыбаюсь и отрицательно мотаю головой. Вижу, ему явно понравилось то, что я отказался. Понятное дело – проверяет, мол, давай со мной на равных. Но я слишком хорошо знаю эти правила и, отказавшись, даю тем самым понять, что мы не на равных, что сейчас он – начальник, а я – подчиненный, что он может жевать жвачку, а я – нет.

Зуев ловким ковбойским движением отправляет жвачку в рот и начинает двигать челюстями, причем так энергично, что я внутренне слегка вздрагиваю – такой в один присест перемелет, проглотит и даже не поперхнется.

– Эта новая платформа всё перевернет, – произносит он твердо и безлично. – У нас сейчас образование – как при царе Горохе. Сами видите, отстаем от нормальных стран, причем отстаем серьезно. В самом хвосте плетемся.

Я замечаю, что он снова начал обращаться ко мне на «вы».

– Студентов загоняют всех скопом в один вагон, и пожалуйста – вперед по рельсам! Мы специалистов выпускаем, будто карандаши вытачиваем. А времена уже давно не те, понимаете?

Зуев делает нижней челюстью жевательное движение и внимательно смотрит на меня. Я в ответ киваю – мол, ясное дело, не те.

– Все эти наши Обуховы, эти гении доморощенные, я вам скажу, попросту ампутируют человеческую личность. Они болтают на своих лекциях о большой науке, о традиции, об авторитетах. А знаете ради чего? Ради чего Обухов всё это делает? Так я вам скажу! Ради того, чтобы все поклонялись его башке лысой, чтоб прыгали вокруг него, как лягушки, и квакали во всю глотку: гений, великий ученый и так далее.

Зуев раздраженно скалится. Его челюсти начинают ритмично двигаться. Я замечаю, что в окне мимо нас проезжает длинный участок, плотно заставленный парниками. Посредине – высоченный шест с поникшим российским флагом.

– Эти маразмоны старые, видите ли, лучше всех знают, что нашей молодежи нужно. У них всё заранее расписано, кто чем будет заниматься и какие курсы слушать. И никаких шагов в сторону! Шаг в сторону – побег. Как у нас сейчас всё происходит? Я вам скажу, мой дорогой. Мы берем молодого человека, ломаем его о старческое колено, и пожалуйста – получите специалиста, готов голубчик. А ведь образование, дорогой мой, не должно подавлять, не должно убивать интереса человека к жизни и к самому себе. Оно должно освобождать личность, служить ей. В этом его суть, его предназначение, извините за пафос. И нашему обществу, как любому другому, нужны не ослы, нагруженные чужими знаниями, простите за резкость, а свободные, инициативные личности.

Да, думаю, интересно. Как мне раньше самому это не пришло в голову?

– Ну и что же делать? – спрашиваю я.

– Всё элементарно, – Зуев хитро прищуривается. – Прежде всего, нужно избавиться от всей этой обязаловки ослиной и дать студенту свободу выбора. Ни Обухов, ни вы, ни я, никто другой не вправе решать за человека, что ему нужно и какие дисциплины изучать. Пусть он сам решает и сам выбирает. Сколько мы с вами в институте всякой белиберды ненужной прослушали, а? Вспомнить страшно. А нынешние студенты – совершенно не такие. Они не хотят поклоняться какой-то старой, лысой башке, и с ними уже так не получится, как с нами. Они, слава богу, хотят узнать самих себя, понимаете? Мой девиз: каков бы ты ни был – служи самому себе источником опыта. И мы с вами, Кирилл, им в этом должны помочь. Пусть студенты сами формируют свои знания. Пусть вступают с ними не в подчиненные, а, если хотите, в интимные отношения.

Взъерошенный мужик, услышав про «интимные отношения», поднимает голову и с интересом смотрит на Зуева.

– Вот возьмем твою науку, – глаза Зуева оживляются. – Эти твои авторитеты всё заранее сплели, как пауки, всё связали, объявили всем, что есть, типа, одна-единственная истина. Так? Так. И плюхнули на тарелку – готово, давайте, жрите. Не хотите жрать – пожалуйста, на выход. Им, между прочим, плевать, что всё давно заплесневело в их тарелках и жрать уже никому не хочется. А мы, с нашей платформой, поверь, всё в клочья разорвем. Сделаем так, чтобы студенты увидели – можно по-другому. Мы им скажем: надо идти от самого себя, придать ценность собственной жизни и открывать совершенно новую логику.

– Каким образом?

– Вот, – Зуев направляет в мою сторону указательный палец. – Законный вопрос: каким образом? А таким: надо скрестись знания из разных дисциплин, которые у нас, в Совке, по-идиотски разнесли. Понимаете? К примеру, ваша филология… Вы ведь американскую литературу изучали, так?

– Ну да.

– Одну литературу?

Я киваю.

– А вы хорошо знаете американскую живопись или музыку?

– Как вам сказать? В общих чертах… самых общих… Скорее нет. Это ведь другая специальность.

Зуев смеется, и в глазах его появляется задор.

– Вот! Вы сейчас сами сказали главные слова – другая специальность. А ведь эти курсы для вас самого не были другой специальностью. Они вам были нужны как воздух. Но авторитетные обуховы решили всё за вас, даже не спросясь. А если бы выбор был ваш, вы бы и статьи сейчас иначе писали. Понимаете, в чем дело… Душа человека, как сказал один мудрец, должна быть исписана разным опытом. И только тогда человек в самом деле полюбит жизнь. Кто вооружил свой инструмент только одной струной, никогда не услышит многострунного оркестра. Но главное, что даст такое скрещивание, – умение смотреть как бы поверх наук, улавливаете? Ведь нельзя по-настоящему понять науку, оставаясь под ее чарами. Вот за это новая платформа и будет бороться, и наши студенты будут сами формировать свое образование, ни у кого не спрашивая разрешения.