Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 22)

– Сволочи! – зашумели внизу. – Женщина голодает, а эти подонки обжираются в своих распределителях!

– Долой КПСС! – заорали в первых рядах. Общество воодушевилось и подхватило, сначала вразнобой, а потом дружно: – Долой КПСС! Долой КПСС!

Мы с Троекуровым тоже зачем-то закричали вместе со всеми. Я вдруг почувствовал небывалый прилив энергии. Именно здесь и сейчас, подумалось мне, решается судьба нашей страны и всего мира. Косоглазый мужчина театрально поднял руку и, когда общество угомонилось, спустился вниз. Ему долго хлопали.

Поднялся следующий, тоже в очках. Он заговорил про Афганистан, про то, что их союз требует от Горбачёва немедленно вывести оттуда войска, но его уже через полминуты прервал распорядитель.

– Я вынужден остановить выступление, – сообщил он публике упавшим голосом. – Только что товарищ подполковник мне сказал, что этот гражданин – член запрещенного демократического союза и, если он будет выступать, наш митинг прекратится.

– Позор! – закричали из толпы.

Троекуров заложил два пальца в рот и оглушительно свистнул.

– Пусть товарищ подполковник выступит! – громко потребовал кто-то.

Распорядитель вытянул вперед руку.

– Граждане! Призываю всех успокоиться! Товарищ подполковник, согласно инструкции, не имеет права выступать!

Мужчина в очках, обиженно дернув головой, сошел вниз, а распорядитель произнес с иронией:

– Ну, что ж, друзья. Такой у нас в стране уровень демократии.

Где-то вдалеке каркнула ворона. Мне вдруг стало зябко в тонкой осенней куртке. Поднялся ветер, подхватив и закружив желтые листья. Деревья слегка закачались. С неба упало несколько капель.

– Говорят, скоро девок подвезут, – раздался над ухом хриплый, пьяный голос, и меня обдало запахом перегара. Обернулся и увидел небритого мужика с оплывшим лицом. Его глаза были мутными.

А на ступеньках выступал уже новый оратор. Он говорил об академике Сахарове. Потом его сменил другой оратор, затем появился третий, четвертый. Все они повторяли одни и те же драматические слова: Сталин, Берия, диктатура партии, свобода слова, академик Сахаров, война в Афганистане… По второму, по третьему, по четвертому кругу, пока я не заметил, что энтузиазм самых первых минут уже давно во мне выветрился и внутри сделалось пусто. Слова, еще полчаса назад казавшиеся живыми, на глазах лишались объема и прежней силы, становясь случайными алгебраическими переменными из школьной контрольной. В голову закралась странная мысль, что в нашей жизни ничего никогда не переменится, даже если мы разоблачим всех на свете и по нескольку раз.

Женщина с водевильной прической, стоявшая впереди меня, резко подалась назад и толкнула меня спиной. Тут же повернулась с виноватой улыбкой. Седая, со следами увядшей красоты, лицо доброе, всё в мелких морщинах:

– Простите.

Я в ответ вежливо кивнул.

– Ой какие мальчики к нам пришли! – интеллигентно обрадовалась она. – Студенты? Да?

Около нас, хлопнув крыльями, приземлился жирный голубь.

– Мы, – начал было я, но тут же осекся – Троекуров толкнул меня в бок локтем.

– Мальчики, проходите поближе к трибуне, – она посторонилась, давая нам дорогу. Я неуверенно сделал шаг вперед, но Троекуров схватил меня сзади за куртку, притянул к себе и прошипел в ухо:

– Стой, где стоишь, дурак! Никуда не ходи…

На ступеньки тем временем решительно поднялся широкоплечий мужчина в сером пальто.

– Я не понял, – сказал хриплым, пьяным голосом покачивающийся рядом мужик, – девок-то когда привезут?

– Белочка… – ехидно прокомментировал Троекуров.

– Где-где? – весело встрепенулась женщина и задрала голову.

Троекуров драматически вздохнул и, когда она отвернулась, покрутил пальцем у виска.

– Товарищи! – зычно призвал всех мужчина в сером пальто. Лицо его сделалось твердым и честным. – Я – майор в отставке! Сейчас работаю на заводе простым мастером. Я обеими руками согласен со всеми, кто тут говорил до меня! Сталин – это наш позор! Брежнев – тоже позор! Стыд и позор! Из Афганистана войска нужно немедленно вывести!

Публика зааплодировала. Мужчина на секунду замолк и, дождавшись тишины, решительно продолжил:

– Но, дорогие мои, нельзя же всё подряд рушить! В партии есть много порядочных и здравомыслящих людей! На них и нужно равняться!

Общество заволновалось.

– На кого?

– Кто там здравомыслящий?

Отставной майор сжал кулак и принялся отгибать пальцы:

– Горбачёв! Это – раз!

– Лигачёв! Сталин! – издевательски закричали ему снизу.

– Яковлев! – продолжал майор, игнорируя суфлеров.

– Берия! – выкрикнул кто-то из заднего ряда.

– Точно! – подхватили впереди. – Бей его! Это провокатор!

– Почему провокатор?! – заголосили ряды. – Человек просто мнение высказывает. Имеет право!

Прямо у ступенек завязалась драка. Послышался мат, и женский голос громко взвизгнул. В майора полетела палка. Кидавший промахнулся, и палка шлепнулась на сцену с глухим стуком. Распорядитель выскочил вперед и заслонил собой майора:

– Товарищи, тихо! Это – провокация! Немедленно прекратите!

Но возня продолжалась. Какой-то мужчина, матерясь, лез наверх. Его удерживало сразу несколько рук. В другом конце началась настоящая свалка. Раздались истошные женские крики.

– Когда девок-то подвезут? – снова подал голос пьяный.

– Валим! – шепнул мне на ухо Троекуров. – Менты!

Я оглянулся и увидел, что из-за деревьев, как серые призраки, стали появляться милиционеры. Их было много.

– Уважаемые граждане! – раздалось в мегафон. – Просьба всем оставаться на своих местах!

Сердце в груди стукнуло. С головы до ног обожгло страхом. Сейчас поймают, отвезут в милицию, дело заведут. А потом еще выгонят из института, в который я с таким трудом поступил.

Мы отделились от митингующих и быстрым шагом прямо по газону двинулись в сторону Садовой – там был выход из парка. Ноги от страха не слушались, и я с трудом поспевал за Троекуровым.

– Молодые люди! – я обернулся и увидел, что к нам наперерез спешит тучный милиционер. – Остановитесь!

Я застыл на месте, но Троекуров изо всех сил дернул меня за рукав, что-то резкое крикнул – я от страха не разобрал, – и мы бросились к выходу.

– В разные стороны! – скомандовал Троекуров, когда мы выскочили на Садовую. Ты – туда, я – сюда!

Он ткнул пальцем в сторону Летнего сада, а сам кинулся к Невскому. Я обернулся и увидел, что милиционер приближается, на ходу подзывая кого-то жестом. Подумал, всё, конец, сейчас повяжут, выгонят из комсомола, из института, даже разбираться не станут. Захотелось сесть на корточки и закрыть голову руками – будь что будет.

– Эй, диссида! – услышал я громкий голос. Из стареньких белых «жигулей», стоящих на другой стороне улицы, кто-то высунул лохматую голову и махал мне рукой. Туда!

Движение на Садовой было, к счастью, не слишком оживленным. Я пропустил грузовик, увидел, что подъезжает трамвай, перебежал рельсы прямо перед ним, остановился, пропуская перед собой красную легковушку – она, вильнув вбок, сердито просигналила, – сделал два шага и оказался возле «жигулей». Трамвай, лязгнув железом, замедлил ход, остановился и полностью закрыл меня от милиционера. На какую-то секунду мелькнула мысль, а вдруг это ловушка, подстава и меня сейчас отвезут куда следует.

– Чего встал? – крикнул мне лохматый. – Запрыгивай скорее! Поймают!

Времени на раздумья не было. Я распахнул дверь и залез на заднее сиденье. Внутри находились двое: водитель и рядом на месте пассажира лохматый, тот самый, который мне кричал.

– Дверь поплотнее закройте, – велел водитель. Его голос был спокойным.

– Поехали, поехали, Толик! – заторопил его лохматый. – Давай, жми, пока трамвай стоит.

Он обернулся ко мне и заговорщицки подмигнул. На вид ему было чуть больше тридцати. Я запомнил тонкий нос на слегка полноватом лице и крепкий квадратный подбородок. Водитель недовольно дернулся и коротко приказал:

– Петя, не оборачивайся.

Машина тронулась и пересекла пешеходный переход.

– Чего, напугался? – лохматый Петя снова повернулся ко мне и приветливо кивнул.

– Петя, елки зеленые! – снова подал голос водитель. – Я же тебя попросил не оборачиваться!