Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 21)

– Бинго! – говорю я ему. – Ну а еду-то я, по-вашему, куда?

Он берет паузу и поправляет галстук.

– На работу устраиваться.

Это уже не смешно. Не человек, а какой-то черт из табакерки. Откуда он всё знает? Увидев в моих глазах испуг, «менеджер» поясняет извиняющимся тоном:

– Ну, вы, дорогой мой, так выглядите, словно хотите на кого-то произвести хорошее впечатление. Одеты аккуратно, рубашка вон свежая, джинсы выглажены.

Да, в наблюдательности ему не откажешь. Этот «менеджер» прямо как автор, которого я сейчас читаю. Всё видит, всё подмечает. Надо же! «На работу устраиваться». У автора, кстати, все положительные герои под стать ему самому – зоркие, как охотники, а отрицательные, наоборот, как я – ни черта не видят.

– Может, меня начальство вызвало? – я не хочу окончательно сдаваться на милость победителя.

– Начальство?! – подхватывает он с коротким смешком. – Летом? Не смешите меня. Ваше начальство сейчас в отпуске, Кирилл.

Я ощущаю резкий толчок в животе.

Взъерошенный мужик отрывает взгляд от кроссворда и внимательно смотрит на «менеджера».

– Простите, – говорю я с язвительной любезностью, – а с кем, собственно, имею честь?

«Менеджер» театрально хлопает себя ладонью по лбу.

– Забыл представиться. Пётр Степанович.

Всё понятно. Какой-то очередной знакомый нашей семьи. Из тех, которые постоянно ходят ко всем в гости, вечно что-то вынюхивают и всё про всех знают. Когда бабушка еще была жива, к нам одна такая чуть ли не каждый день заходила. Алла Евсеевна, кажется, фамилию уже не помню – вылетела из головы. Бабушка ее называла «наш комаровский комендант». Этот небось такой же. Наверняка сейчас начнет рассказывать, что знал мою бабушку, дедушку, и мне придется до самой Удельной слушать всякую мемуарную мутотень.

– Пётр Степанович, – повторяю я и добавляю язвительно: – А фамилия у вас есть, Пётр Степанович?

– Есть! – он смеется. – Зуев. Вас устроит?

Он радушно протягивает мне руку. Я вздрагиваю от неожиданности, а потом хватаю его руку и начинаю бешено трясти. Взъерошенный мужик что-то произносит – я не слышу, что именно, кровь ударяет в голову, уши закладывает. Я хочу что-то сказать, но не получается – язык от волнения прилипает к нёбу.

– Вижу, фамилия моя вам понравилась, – Зуев высвобождает руку, с довольным ловким щелчком сшибает пылинку с пиджака. – Кажется, я сегодня в ударе.

– Это точно! – встревает взъерошенный. – Я – Костян. Будем знакомы.

Он сует поочередно нам руку, сначала мне, потом Зуеву. Волнение начинает постепенно проходить.

– А я как раз… это… к вам еду. Как вы меня узнали?

– Как узнал? – Зуев внимательно смотрит на меня и издает короткий смешок. – Да проще некуда. Видел фотографию в вашем личном деле. Вы там, кстати, очень на себя похожи.

Повисает пауза. По громкой связи объявляют остановку. В вагон заходят новые пассажиры. Надо, думаю, как-то разговор продолжить.

– Таких совпадений, – говорю я любезным тоном, – не бывает. Только если в романах.

– Бывают, как видите… – он кивает головой. – И еще как бывают.

В окне проплывает павильон станции Песочная, напоминающий вытянутый в длину общественный туалет.

– Я как раз… еду к вам на собеседование, – начинаю я снова.

– Собеседование? – Зуев слегка морщится. – Да я и так всё про вас знаю. Ну, почти всё. Кстати, я учился по книгам вашего деда. Великий был человек. Помню, смотрел передачу про все эти процессы космополитов. Как его в сорок девятом прорабатывали! Ужас. Жуткое было время. Парткомы эти прямо бесчинствовали, заставляли учеников предавать учителей… Вы сказали – соскучился по СССР. Как же. Душно здесь… А диплом вы у кого писали?

Зуев лезет в карман пиджака, достает носовой платок и вытирает лоб.

– У Обухова. Про американскую поэзию. Он вообще-то историк, но разрешил мне… Знаете Обухова?

Брови Зуева лезут вверх, и на его лице появляется выражение легкой брезгливости.

– Сочувствую… Обухов – махровый реакционер. Нет, – он понижает голос и начинает говорить извиняющимся тоном, – конечно, Николай Петрович – заслуженный ученый, но, согласитесь, человек очень ограниченный.

Я в ответ молча киваю. Типа, полностью с вами согласен. В конце концов, думаю, великий учитель переживет, ничего ему не сделается, а мне позарез нужна работа.

– У нас с ним интересы немного не сошлись, – доверительно сообщает Зуев. – Троекуров вам, наверное, уже рассказал.

– Так, в общих чертах.

Зуев досадливо поджимает губы.

– У этого Троекурова всё «в общих чертах». Балабол. Но, знаете, такие люди, как он, сейчас очень нужны. Может быть, заинтересовать его чем-нибудь. Как думаете?

– Кого? Троекурова?

– Да нет, – Зуев недовольно кривится. – Обухова, конечно. Я бы плюнул на него, но нам, понимаете, на данном этапе требуется его поддержка. Вы же хорошо его знаете? Вы ведь сами сказали – писали у него диплом, стало быть, он вам доверяет. Может быть, выступите, так сказать, посредником между нами, а?

– Не знаю, – говорю неуверенно, – я пока не до конца…

– Слушай! – перебивает он меня, энергично качнув головой. – А ведь мы, на самом деле, с тобой давно знакомы!

Растерянно пожимаю плечами.

– А я тебя, между прочим, сразу узнал, – Зуев подмигивает. – Как только фотографию в отделе кадров увидел. У меня, братец мой, хорошая память на лица. Ну?

Видимо, сюрпризы на сегодня еще не закончились. Виновато смеюсь и изображаю на лице недоумение. Зуев вздыхает:

– Неужели я за пятнадцать лет так сильно изменился?

– Люди вообще имеют привычку меняться… – говорю я осторожно.

– Хорошо, восемьдесят седьмой год, митинг. «Вахта жизни», кажется. Вспомнил? Мы с Толиком тебя оттуда увезли. Мы еще тебя звали, кричали тебе из машины на всю улицу. Ну?

И тут я наконец всё вспоминаю…

Нас позвали к трибуне, но мы туда не пошли. Троекуров схватил меня сзади за куртку и прошипел в ухо:

– Стой, где стоишь, дурак! Никуда не ходи.

Он позвонил накануне. Сказал, что идет на митинг народной оппозиции и что ему нужна компания. Пообещал – будет, мол, очень интересно: выступят знаменитые диссиденты, неофициальные активисты, представители запрещенного демократического союза. Я сразу загорелся туда пойти, но никак не мог решиться: мало ли что? вдруг нас арестуют? Троекуров стал меня уговаривать, мол, мы ненадолго, постоим, послушаем умных людей, а потом пойдем пить пиво в бар «Жигули», если что случится – сразу же свалим. Пиво оказалось самым главным аргументом, и я согласился. Хотя попротестовать мне, честно говоря, тоже очень хотелось. Это был октябрь 1987 года. В стране набирала силу перестройка, и народ дружно бунтовал. Нет, по телевизору по старой привычке еще показывали прежнюю советскую жизнь, с лозунгами, достижениями, отдельными недостатками, но прогрессивные газеты и журналы уже гудели, как пчелиные ульи, и всех разоблачали, Сталина, Берию, Брежнева, зловещий КГБ и, главное, партийных начальников, подъедавшихся в обкомовских распределителях. Интеллигенция кричала громче всех и требовала перемен. Некоторые, из очень уж смелых, даже решались критиковать самого Горбачёва, нашего генерального секретаря, – мол, медлителен, непоследователен, под нажимом партийных ретроградов снял с должности Ельцина. А ведь Ельцин – самый прогрессивный и демократичный. Говорит правду, распределителем не пользуется, ездит на работу обычным транспортом, обедает вместе с народом.

Митинг проходил в Михайловском саду, возле павильона Росси, среди древних, пожелтевших по-осеннему деревьев. Стояла теплая погода, хотя небо было плотно затянуто тучами, и время от времени начинал накрапывать дождь. Трибуны как таковой там, кстати, не было: ее роль выполняли ступеньки и площадка между колоннами, напоминавшая театральную сцену. Около одной из колонн стоял мужчина с плакатом «ВАХТА ЖИЗНИ». Лицо его все время оставалось неподвижным, как у часового возле Кремлевской стены. Внизу, у ступенек толпилась публика, человек пятьдесят. В отдалении прогуливались милиционеры с черными дубинками на поясах, ручными «демократизаторами», как их тогда называли.

Когда мы с Троекуровым подошли, митинг был уже в самом разгаре. На сцене выступал круглолицый мужчина, бородатый, коротконогий, похожий на гнома из мультфильма. Он зычным голосом читал сатирические стихи про Сталина. Мы с Троекуровым встали позади всех и начали слушать. Тут же ко мне повернулась женщина с водевильной прической и вручила газету. Сверху, на первой странице чернела аршинными буквами надпись – «Антисоветская правда».

– Спрячь подальше, – посоветовал мне на ухо Троекуров.

Я, озираясь, сложил газету вчетверо и сунул в задний карман джинсов. Подумал, дома почитаю. Эта газета, как я понял, была там чем-то вроде пригласительного билета.

Мужчину-гнома сменила женщина с увядшим лицом билетерши. Она говорила так тихо, что ничего нельзя было разобрать. Рядом с выступающими суетился худощавый распорядитель. Он то спускался по ступенькам, то снова поднимался на сцену и уходил вглубь павильона. Там стоял какой-то чин в милицейской форме с обильным животом. Время от времени он подзывал к себе распорядителя и что-то ему строго втолковывал.

После женщины-билетерши на ступеньки взобрался косоглазый человек в очках. Он, округляя глаза, стал драматически рассказывать про какую-то поэтессу, которая получает маленькую пенсию, очень маленькую, голодает, живет в коммунальной квартире, где протекает потолок. И вчера еще у нее вдобавок отключили горячую воду. А райком партии, развивал свою мысль косоглазый, совершенно не чешется и даже ничего об этом не знает.