Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 18)
Бородатый верзила-археолог в какой-то момент достал гитару, которую принес с собой, настроил ее и, закатав рукава своего черного свитера, принялся бренчать, мурлыкая себе под нос, потом вдруг громко загорланил песню. Сначала одну, потом вторую, третью. Песни были старые, туристические, но все, кроме меня, ему с удовольствием подпевали. Даже Обухов.
В перерыве между песнями Капитонов рассказал, что неудачно съездил в экспедицию – ничего толком не откопал. Вдобавок молодые археологи, на которых он очень рассчитывал, оказались ленивыми – целыми днями сидели в раскопе и пили водку. Когда он закончил, бородатый верзила-археолог ударил по струнам и громко спел:
Он бренькнул еще несколько раз и подмигнул Капитонову, сделав многозначительное движение подбородком в сторону Оли. Все засмеялись. Это было уже слишком. Я вышел еще раз на лестницу покурить, вернулся и, не садясь за стол, позвал Олю:
– Нам пора…
Оля в ответ кокетливо повела плечами – я не помнил у нее такого жеста:
– Дорогой, поезжай один. Я лично еще посижу. Приеду попозже, ладно? Если что, меня Миша проводит.
Капитонов неловко поднялся со своего места, втянул живот и поклонился. Молча, с издевательской серьезностью. Но мне было не впервой.
– Смотри у меня, Индиана Джонс, – я шутливо погрозил ему пальцем. – Головой отвечаешь.
Затем церемонно кивнул всему обществу, сказал Обухову «до свиданья» и откланялся.
Дома я сразу же лег в постель, но никак не мог уснуть. Ворочался, несколько раз поднимался и ходил на кухню курить. Снова ложился, потом снова вставал, подолгу стоял у окна, вглядываясь в ночную темноту. Оля приехала только под утро. Когда она вошла, я сделал вид, что сплю.
Может, поспать? Набраться сил перед разговором с Зуевым? За окном поезда громыхнул железнодорожный мост, и теперь снова стало тихо – слышен лишь ритмичный стук колес. В вагоне тоже тихо: пассажиры поменялись. Мальчик-эмбрион, взъерошенный мужик и ласкающаяся у дверей парочка остались на своих местах. А женщины с дырками на лице уже нет. Карточные игроки тоже вышли, забрав свой чемодан. На их месте обосновалось почтенное семейство: папа и мама, оба белесые, старообразно одетые, и с ними мальчик лет пяти, точная копия папы. У мальчика в руке – паровозик Томас из английского мультфильма. Пластиковая синяя коробка с трубой, колесами и глупой человеческой мордой. Мальчик елозит своей игрушкой по сиденью, потом по спинке скамейки, паровозик дергается и заезжает к папе на плечо. Тот с раздражением отмахивается, как от назойливой мухи. Мне приходит в голову, что паровозику Томасу, придуманному священником-англиканцем, не полагается ездить просто так, ради развлечения. Он всегда при деле, на работе, всегда возит грузы, чтобы обрадовать толстого инспектора и выполнить земную миссию, возложенную провидением. И тут ни в коем случае нельзя опаздывать, особенно ежели ты англичанин или, чего доброго, американец. Нужно следовать четко по расписанию.
Хорошо бы, думаю я, написать статью и сравнить этого английского Томаса с нашим отечественным паровозиком из Ромашкова. Наш паровозик живет совсем по-другому. Он обращен не к земле, а к небу. Он – мечтатель, романтик и потому всякий раз опаздывает. Извиняется дурацким детским голоском, говорит, что больше не будет, и опять опаздывает. Тут весной запахло – надо понюхать подснежники, попрыгать вокруг них зайцем. Тут лето – надо остановиться, поплясать, попеть. Тут вдруг закат, и хочется восторженно замереть и потаращиться вслед уходящему солнцу.
Нет, мои дорогие. Если уж я решил на них работать, то должен во что бы то ни стало сделаться таким, как Томас. Тут не восторженное Ромашково, тут лежбище, любовь с интересом, великий британский остров.
– Уважаемые пассажиры! Разрешите пожелать вам доброго пути и предложить вашему вниманию недорогие авторучки! – в проходе стоит очередной представитель транспортной торговли, толстый коротыш неопределенного возраста.
– Дерьмо твои авторучки! – громко откликается взъерошенный мужик. – Вали отсюда!
Я смеюсь, хотя теперь это уже совсем не смешно. Мама белесого мальчика, того, что с паровозиком, в испуге подносит ко рту ладонь.
– Гражданин! – строго говорит ее муж, поворачиваясь к взъерошенному. – Не надо выражаться. Тут, извиняюсь, дети.
Взъерошенный мужик молча кладет левую руку на сердце и церемонно кланяется семейству, мол, прощения просим.
– Платформа Белоостров! – объявляют по громкой связи.
Парень-эмбрион вытаскивает из ушей наушники, затем внезапно срывается со своего места. Но, поравнявшись с нами, почему-то останавливается. На лице – смущение.
– Что, парень? Не твоя остановка? – весело спрашивает взъерошенный.
В вагон заходят свежие пассажиры. Платформа начинает медленно ползти навстречу. Проплывает скамейка, надпись «Белоостров», старушка с тележкой, и я замечаю Валю-валета, который так нежно тискался с девушкой, похожей на Олю. Стоя на платформе, он улыбается и машет ей на прощание рукой.
В тот день я случайно пропустил свою остановку. Сидел в трамвае, думал, как у нас с Олей всё плохо, и пропустил. За час до этого я приехал к Казанскому собору, где она подрабатывала матушкой-императрицей. Думал, сделаю сюрприз, помиримся, сходим куда-нибудь, как в старые-добрые. Но ее там не оказалось. Я трижды обошел крошечный садик с фонтаном и длинными белыми скамейками, постоял минут десять, покурил. Потом позвонил ей – ответа не было. Господень храм, ловкий крестовик-паук, распластавшийся возле проспекта, смеялся мне в лицо. Я еще раз набрал ее номер – безрезультатно, – махнул рукой и потащился домой.
После дня рождения Обухова наши отношения вконец разладились, вывалились из рук. Оля целыми днями где-то пропадала. Говорила, надо работать, сейчас самый сезон, очень много туристов. Уезжала рано утром, возвращалась поздно и сразу же ложилась в постель с усталым и недовольным видом, давая понять, что никаких плотских утех сегодня не будет. Ладно, говорил я себе, обойдемся, не впервой. На все расспросы, как прошел день, с кем виделась, Оля реагировала с презрительной насмешкой. Я сперва разговаривал с ней серьезно, но скоро заразился ее манерой и стал отвечать тем же. Я понимал, что долго так продолжаться не может, что надо поскорее вернуться туда, откуда мы начали, к той нашей встрече у Казанского собора. И сделал попытку. Но ничего, как видите, не вышло. Она не пришла.
И вот, сидя в трамвае, крепко опутанный разными мыслями, я пропустил свою остановку. Вышел на следующей, стал переходить улицу и чуть не угодил под машину. Она истерично просигналила, вильнула в сторону, остановилась у тротуара. Из окна высунулся водитель и принялся выкрикивать в мой адрес проклятия. Я повернулся спиной, достал сигареты, закурил и двинулся в сторону дома. Если идти дворами – то там минут десять. Может, думал я, шагая по тротуару, ничего страшного? Может, она просто уехала раньше, а потом не услышала моего звонка? Кто-то попросил у меня сигарету – я даже не остановился. Свернул за ближайший дом, прошел наискось первый дворик, вышел во второй.
И тут я их увидел. Они стояли возле скамеек и курили. Оля и Капитонов. В животе у меня сжалось, будто кто-то залез туда холодной рукой и сдавил внутренности. Сердце ухнуло, как филин, ноги сделались ватными. Я замер на месте. Первая мысль была взять себя в руки, подойти, поздороваться как ни в чем не бывало, мол, рад вас, ребята, видеть, какими судьбами. Но у меня не хватило духу. Ноги не слушались. Решил, лучше спрячусь куда-нибудь, полюбуюсь, чем у них дело кончится. Оля и Капитонов меня не замечали. Стояли возле скамейки, курили и разговаривали – я даже различал их голоса, но слов разобрать не мог. Осторожно, чтобы они не заметили, обогнул двор и спрятался за кустами сирени, которые громоздились под окнами дома. Присел на корточки и стал наблюдать.
Буханье в груди то уходило, то возвращалось, дышалось с трудом. Тяжелый запах сирени неприятно забил ноздри. Я почувствовал, что на лбу выступил пот. С моего наблюдательного пункта Олю и Капитонова было видно очень хорошо. Судя по всему, они вели серьезный разговор. Капитонов правой ладонью рубил воздух. От этих резких движений зеленый свитер на его животе ходил ходуном. Оля что-то ему отвечала, но больше слушала. Причем так внимательно, что забывала курить. Несколько раз подносила ко рту руку с сигаретой, но, передумав, опускала ее вниз. Она была очень красива в новой серой блузке, в белых обтягивающих джинсах. Я словно впервые ее увидел…
Справа раздался шорох, из-под лопухов вылез большой рыжий кот.
– Брысь! – злобно шикнул я на него, но кот доверчиво потянулся к моим джинсам, осторожно обнюхал их и коротко мяукнул.
Стук в груди почему-то сразу прекратился. Мой мозг словно остановил свою работу, сознание исчезло, и что-то произошло с моим зрением. Мир вокруг сделался невероятно ярким, внятным, воплощенным. Горящие огнем верхние окна, черные стволы могучих лип, стоящая вся в пене сирень, Оля в белоснежных джинсах, тонконогий паучок, ползущий рядом со мной по ветке, – всё собралось в какой-то древний, непостижимый иероглиф. Потом я увидел себя, словно откуда-то сверху, с пятого этажа, сгорбленного карлика, прячущегося в кустах. Вокруг кипела жизнь, не имевшая никакого отношения ко мне, жизнь, в которой я не участвовал. Прежде я считал, что это невозможно – посмотреть на мир без самого себя в центре, но в тот момент, за кустами, именно так и произошло.