Андрей Арсеньев – Вот и всё. Полное собрание сочинений (страница 27)

– Нормально, – сказал он, слегка кивнув головой и тяжело опустив веки.

– А что ты делал там?

– Где?

– На дороге. Ты не помнишь: куда ты ехал в тот день? – Он смотрел на неё, напрягши единственную бровь. – Ты за кем-то гнался? Или что? Просто я узнавала у тебя на работе, и мне сказали, что вы на той дороге не работаете и они тебя туда не посылали… Ты не помнишь: куда ты ехал?

– Нет.

Ложь.

– А ты хоть что-то помнишь?

Он пожал здоровым плечом.

– Не знаю… дождь… и дождь.

– А-а когда ты был в коме?

– Ничего… Единственное, я не очень-то удивился, когда узнал, что со мной… рука… лицо.

– Вы готовы? – спросил доктор, оглядывая супружескую пару.

– Может, тебе лучше уйти?

– Нет, я останусь.

Доктор осторожно слой за слоем снимал с головы бинты. Под ними скрывалась красная кожа с впадиной в глазнице, бордовая дыра на носу, полузакрытый из-за отсутствия губ рот, за которым виднелись несколько обломанных зубов, лысый череп с огромными швами вокруг вмятины…

Жена вскрикнула и, зажав рукой рот, выбежала из палаты.

Он стоял перед зеркалом в служебной форме, вглядываясь в своё новое отражение. Когда он по поводу своего будущего в первый раз явился на работу, то услышал от начальства намёк, что они не желают иметь в своём строю сотрудника с такой внешностью. Он шёл напролом. Они обязали его пройти тщательное медобследование и тесты по профподготовке. У них ничего не вышло. С тех пор он всегда старается глядеть на них пустым глазом.

Он подошёл к дверному проёму кухни и приложил половину лица к косяку, скрыв за ним своё уродство. Жена мыла посуду, оставшуюся после завтрака. Она повернулась к нему. Это был он. Он улыбнулся ей. Она ответила тем же.

– Нам надо развестись. – Услышав это, она отвела от него взгляд и уставилась в раковину. – Не порть себе жизнь. За то, что ты будешь постоянно плакать и дрожать при виде меня, тебя в раю по головке не погладят.

Он ушёл.

Вечером начался сильный ливень.

Он сидел в стоящей на обочине машине. В зеркале он увидел свет фар. Он вышел из машины. Он встал с краю дороги и замахал жезлом. Водитель его, кажется, не замечал. Несмотря на вечер и непогоду, тот ехал довольно быстро. Перед гаишником взвизгнули тормоза. Машина пролетела пятьдесят метров от того места, где он стоял, чудом не свалившись в кювет.

Гаишник крепко сжимал в руке жезл, наблюдая, как тот рассекает одну каплю за другой. В этот момент с гаишником что-то произошло. Внезапно он стал наполовину не тем, кем был раньше.

Он не спеша шёл к водителю и, держась рукой за козырёк фуражки, кланялся дождю.

Он постучал в стекло. Дождь барабанил громче. Он постучал сильнее.

– Открывайте!

Рука яростно забила по стеклу. Оно опустилось.

В глазах гаишника появился испуг, когда он увидел ужаснувшееся лицо водителя. Но спустя секунду он опомнился и улыбнулся своему старому отражению…[31]

Утя Пункл

Жил да был на свете утя, и звали его все Пункл…

Почему Пункл?.. Отвечай!

Ну, на это есть несколько причин. Во-первых, когда сородичи в шутку переворачивали утю на спину и, что есть силы, надавливали ему лапой на живот, то из его клюва вырывался звук «пфьюнкл», похожий на тот, что звучит, если сдавить пустую бутылку из-под моющего средства, тогда ещё из неё вырывается пузырь и лопается. А ещё потому что утя постоянно уходил плакать на озеро – он очень часто плакал – слёзы падали на гладь воды, разбивались, и слышалось их предсмертное «пункл… пункл… пункл…» Видя, что он опять идёт грустный на озеро, остальные утята и утки говорили: «Ха, опять пунклать пошёл». А ещё…

Довольно. Мы тебе верим.

Да мне не тяжело… Ну, как скажете.

Пункл был гадким утёнком. Он был вдвое меньше своих ровесников, и те пользовались этим. Некоторые вымещали на нём свою злобу, а некоторые демонстрировали свою недюжинную силу. Да даже взрослые иногда возьмут да и ущипнут его клювом за жопу.

Мы думали, это детская книга.

А разве у детей нет жопы?.. То-то же.

И вот случилось так, что после очередного поджопника утя снова отправился к озеру – но оно, увы, оказалось всё занято утками, лебедями и гусями. Не было ни одного свободного места, чтобы уединиться и попунклать. Но нашего утю это не остановило – он плыл, плыл, плыл без остановки до тех пор, пока до него не перестал доноситься смех обидчиков. Здесь было так тихо и хорошо, что Пунклу расхотелось плакать. Он делал всё, что хотел. Он погружался в воду, садился рыбкам на спину и изучал дно пруда, покуда у него хватало дыхания. Он разгонялся по воде и нырял в неё, а затем, выныривая оттуда, совершал такие сальто-мортале, что позавидовал бы сам дельфин! Вдоволь насладившись свободой, счастливый утя поплыл назад к себе – и тут случилось страшное! – Пункл забыл дорогу домой. Он кружил туда-сюда, туда-сюда, но всё было напрасно. Выбившись из сил, утя сел на бережок и запунклал.

А с чего ему пунклать? Пусть остаётся здесь: занимается дайвингом, водной акробатикой. Чего ему плакать, если его там постоянно обижают?

Потому что у него там были родители! Хоть они и не любили его, но уте нравилось осознавать, что он не один, что у него есть семья. Какая-никакая, но она у него есть. А здесь он остался совсем один. И разве сможет он в одиночку прокормиться? Дома он шёл со всеми на кормёжку: стоял в сторонке и пощипывал травку. Он видел, что едят остальные и понимал, что это съедобное. А здесь? Что если он щипнет не ту травку и у него случится кровавый понос? Кто его спасёт? Кто ущипнёт его за жопу, закупорив тем самым очко, дабы он не умер от обезвоживания и потери крови?.. Никто.

…Когда слёзы закончились, утя побрёл по бережку, с голодной осторожностью разглядывая каждую травинку. Он углублялся всё дальше и дальше, дальше и дальше, пока не оказался на дороге, по краям которой стояли дома. В одном из этих домов его и заметила маленькая толстенькая старушка. Из-за такой фигуры детвора прозвала её «квадратный человечек», но для всей деревни она была просто Бизнес-фрёйляйн, поскольку приехала сюда из Германии, где занималась в основном тем, что претворяла в жизнь свои бизнес-идеи. Она и здесь норовила что-нибудь да устроить, но пока у неё ничего с этим не ладилось. То ли виной этому становились русские скудоумие, зависть и враждебность, то ли не подходящие для этого места немецкие точность и расчётливость. Не знаю, мы поймём это в дальнейшем, поскольку только что в голове Бизнес-фрёйляйн загорелся гениальный бизнес-план. Глядя на утю, она решила:

a) забрать утёнка себе;

b) на корм тратиться не надо (вода и трава есть везде), а как быть зимой, тоже не проблема: она украдёт у соседа мешок зерна – не впервой ей обходить жадность русских;

c) когда утёнок подрастёт и станет уткой, она просто выпустит её к остальным гуляющим у дороги утакам, где они её там бесплатно оприходуют;

d) появятся утята: кого-то она в дальнейшем продаст, кого-то съест, а оставшихся будет разводить;

e) она заработает на этом миллионы и вернётся в Германию, чтобы утереть носы тем, кто насмехался над ней, из-за чего она и уехала с позором в Россию.

Оприходуют? Это уже точно не детская книга… Пойдёмте отсюда, дети, не будем травмировать вашу детскую психику… Придумал тоже – Пункл! Да сказал бы прямо, что…

Бизнес-фрёйляйн открыла калитку, вышла на дорогу и лёгкой поступью двинулась в сторону ути. После чего тут же остановилась, так как впереди возникла угроза: напротив неё, на равном расстоянии до ути, навстречу ей шёл один из жителей деревни – поляк пан Долбоешко. Бизнес-фрёйляйн ускорила шаг – пан тоже. Она остановилась – пан тоже. До Пункла каждому оставалось 20 метров. Физические данные были явно не на стороне немки: она весила вдвое больше, рост был на полметра меньше, а длина ног в два раза короче. Придётся брать хитростью. К счастью, удача была на её стороне: как раз в это время открылась дверь дома, который располагался напротив ути, и на крыльцо вышел глава деревни Пётр Кузьмич. Ни один спорный вопрос в деревне не разрешался без его участия: он отлично знал право. Бизнес-фрёйляйн тем более. Она сразу же сообразила, что надо первой заявить свои права на утёнка, тогда если пан Долбоешко возьмёт его себе, то это будет считаться кражей.

– Herr Кузмиц! – кричала немка в сторону Петра Кузьмича, тот, не зная, как на это реагировать, неуверенно ткнул себя пальцем в грудь. – Ja, ja, ты, Herr! Видишь утка?.. Это… мой утка! Verstanden? Мой! А вот он! – Бизнес-фрёйляйн указала рукой на поляка, тот испуганно остолбенел и забегал глазами. – Он вор! Вор! Арестуйтен его! Он хо-теть заб-рать… мой утка!..

Дальше Бизнес-фрёйляйн перешла на совсем непонятный немецкий: она яростно размахивала руками, иногда соединяла воедино предплечья со сжатыми кулаками и прижимала их к груди… А Пётр Кузьмич тем временем подозрительно разглядывал пана Долбоешко, пока тот, не выдержав угрызений совести, не капитулировал и не ушёл в свою сторону, следом за ним и сам глава украдкой забежал в дом. Бизнес-фрёйляйн остановилась тогда, когда застрекотали сверчки; солнце, заскучав от сказки – это были явно не братья Гримм, – медленно и как можно более незаметно, чтобы не обидеть рассказчицу, опускало голову на подушку. На улице было безлюдно. Утя Пункл сидел на прежнем месте и клевал клювом. Бизнес-фрёйляйн подошла к нему, положила его себе на ладошку и счастливая побежала домой.