Андрей Арсеньев – Приёмник душ (страница 3)

Он не помнил, как добежал до дома, как вытащил из кармана телефон, как набрал номер полиции. Он помнил только, как голос в трубке звучал спокойно, буднично, будто ничего страшного не происходило, будто убийства в Осиновке были обычным делом.

— Полиция, слушаю вас, — сказал голос, и Артём вдруг понял, что не знает, что сказать. Слова снова застряли в горле, точно их кто-то держал, не давал вырваться наружу.

— Там… — начал он, и голос дрогнул, выдал его страх. — Там дядя Гена… Он… Он убил тётю Люду. Я видел. Он сбросил её в погреб.

На другом конце провода повисла тишина, будто голос пытался понять, не шутка ли это, не бред ли человека, который не справился с горем.

— Повторите, пожалуйста, — сказал голос, и в нём прозвучало что-то новое — не спокойствие, а настороженность.

Артём повторил, на этот раз громче, твёрже, словно пытался убедить не только оператора, но и самого себя, что он не сходит с ума, что он действительно видел то, что видел.

— Адрес? — спросил голос, и Артём назвал его, чувствуя, как внутри что-то обрывается, что он пересёк черту, после которой ничего уже не будет как прежде.

Когда полицейские приехали, Артём стоял у дома, чувствуя, как дрожь пробирает его до костей, как будто холод проник не только в тело, а в самую душу. Он смотрел, как они заходят в дом, как открывают дверь в погреб, как вытаскивают ковёр, который теперь казался не просто вещью, а чем-то страшным, чем-то, что хранило в себе смерть. Дядю Гену вывели в наручниках. Он шёл, опустив голову, словно хотел спрятаться от всего мира, будто надеялся, что если он не будет смотреть, то всё исчезнет, растворится, как плохой сон.

Но оно не исчезало. Оно оставалось здесь, в Осиновке, в этом сером, мокром дне, в воздухе, который теперь пах не только дождём, а чем-то ещё — чем-то тяжёлым, горьким, будто сама деревня оплакивала то, что произошло. Один из полицейских подошёл к Артёму, посмотрел на него внимательно, точно пытался понять, что творится у него в голове.

— Как ты узнал? — спросил он, и в его голосе не было ни осуждения, ни насмешки — только усталость и какое-то странное уважение, будто он понимал, что Артём увидел что-то, чего не должен был видеть.

Артём хотел рассказать про приёмник, про голоса, про то, как он слышал скандал, как видел, как дядя Гена прятал тело. Но слова снова застряли в горле. Он посмотрел на полицейского, потом на дом, потом на небо, которое становилось всё темнее, будто собиралось пролиться дождём, который смоет всё, но ничего не смоет.

— Просто… — прошептал он, и голос его прозвучал чужим, словно говорил кто-то другой. — Просто я знал.

Полицейский кивнул, как будто этого было достаточно. Но Артём знал, что этого недостаточно. Он знал, что самое страшное ещё впереди. Потому что приёмник всё ещё стоял в дедовой комнате. И он знал, что ночью, когда деревня уснёт, он снова услышит шёпот. И на этот раз шёпот будет говорить с ним.

3

Ночь в Осиновке тянулась, как старая, пересохшая верёвка, готовая лопнуть от малейшего натяжения. Артём не спал. Он лежал на дедовой кровати, натянув одеяло до самого подбородка, будто оно могло защитить его от того, что жило теперь в темноте комнаты. Но темнота была не просто отсутствием света — она была плотной, вязкой, будто в ней шевелились тени, складываясь в лица, которые он не хотел узнавать.

Его трясло.

Не от холода — от ужаса, который проникал под кожу и там сворачивался в тугой, ледяной комок. Он вспоминал глухой звук, с которым ковёр упал в погреб. Он вспоминал глаза дяди Гены — пустые, будто из них вынули всё человеческое. И он вспоминал голос из приёмника — тот самый, который шептал его имя, будто знал его лучше, чем он сам себя знал. Артём пытался убедить себя, что это совпадение. Что он слышал обычный бытовой скандал, а остальное дорисовало его воображение, искалеченное горем по деду и этой проклятой деревней, где тишина давит сильнее крика. Но он видел, как дядя Гена сбросил ковёр в погреб. Видел своими глазами. А значит, приёмник говорил правду. А если он говорил правду… то, что ещё он мог сказать? Что ещё он мог показать?

Под утро, когда небо начало сереть, будто кто-то протёр грязное окно, Артём поднялся. Его движения были резкими, дёрганными, будто тело не слушалось его, а действовало по чьей-то чужой воле. Он подошёл к приёмнику, который стоял на столике, и посмотрел на него так, будто это была не вещь, а живое существо, притворившееся мёртвым.

— Я не хочу этого, — прошептал он, и собственный голос прозвучал жалко, по-детски, будто он умолял не вещь, а саму судьбу. — Я ничего не хочу знать.

Он схватил приёмник. Тот был тяжёлым, словно внутри него лежало не железо, а сама тяжесть того, что он успел услышать. Артём вышел из дома, не надевая куртки, не думая о том, что соседи могут увидеть его — растрепанного, с безумным взглядом, сжимающего старый радиоприёмник, как утопающий сжимает обломок доски.

Лес встретил его сыростью и запахом прелой хвои. Здесь было тихо, но эта тишина не успокаивала — она была насторожённой, будто деревья прислушивались к каждому его шагу. Артём шёл, пока не оказался в самой глуши, где тропинки давно заросли, а корни деревьев выпирали из земли, словно кости давно умершего зверя. Он остановился, поставил приёмник на землю и посмотрел на него. В этот момент ему показалось, что стрелка на циферблате дрогнула — будто приёмник вздохнул. Артём отшатнулся, а потом, стиснув зубы, поднял камень. Он бил снова и снова, пока стекло не треснуло, пока корпус не пошёл трещинами, пока внутренности не вывалились наружу, как кишки из распоротого живота. Металл звенел, осколки разлетались, и каждый удар отзывался в груди Артёма облегчением — будто он убивал не вещь, а свой страх.

Когда приёмник превратился в груду искорёженного металла, Артём начал копать. Земля была сырой, холодной, она липла к рукам, будто не хотела принимать то, что он ей приносил. Он зарыл обломки глубоко, забросал их листьями и ветками, а сверху положил тяжёлые камни — чтобы ничто не могло выбраться наружу.

— Всё, — прошептал он, вытирая грязные руки о штаны. — Всё кончено.

Но когда он повернулся, чтобы уйти, ему показалось, что в кустах что-то шевельнулось. Он замер, вглядываясь в полумрак, но там была только тень — или ему так хотелось думать. До дома он шёл быстро, почти бежал, а когда вошёл, отец посмотрел на него с тревогой.

— Ты чего такой? — спросил Сергей, хмурясь. — Весь грязный, руки в земле… Ты где был?

— В лесу, — коротко ответил Артём, не глядя на отца. — Просто… гулял.

Сергей хотел что-то сказать, но передумал. В Осиновке не принято было лезть в душу родных и любимых людей, особенно когда человек явно не хотел, чтобы туда лезли.

Весь день Артём старался не оставаться один. Он помогал отцу чинить забор, носил дрова, делал всё, лишь бы руки были заняты, а мысли не успевали догнать его. Но страх не уходил. Он сидел где-то под рёбрами, холодный и острый, и время от времени царапал изнутри. К вечеру усталость навалилась на него, как мокрое одеяло.

Он поднялся в свою комнату, ожидая, что там будет пусто и спокойно. Но когда он открыл дверь, его будто ударили в грудь. Приёмник стоял на столе. Целый. Чистый. Будто его только что достали из коробки. Стрелка на циферблате была ровно на отметке, которую Артём никогда не выставлял. И самое страшное — он был тёплым. Не просто комнатной температуры, а будто его только что держали в руках. Артём стоял в дверях, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ему хотелось закричать, но горло перехватило, и крик застрял где-то внутри, превратившись в тихий, отчаянный стон.

— Этого не может быть, — прошептал он, делая шаг вперёд, будто надеялся, что если подойдёт ближе, то увидит, что это неправда.

Что это просто тень, игра света, обман зрения. Но это не было тенью. Это был приёмник. Тот самый. С теми же царапинами, с тем же потёртым циферблатом. Артём протянул руку и коснулся его. Металл был тёплым, почти горячим, будто внутри него что-то работало. В этот момент приёмник щёлкнул. Тихо, буднично, будто просто включался. И из динамика полился треск — тот самый живой, почти человеческий треск, который Артём уже ненавидел. А потом сквозь помехи прорвался голос.

— Ты думал, что сможешь избавиться от меня? — прошептал приёмник, и в нём не было злости — только усталое, почти сочувственное удивление, будто кто-то смотрел на ребёнка, который пытался спрятать страшный секрет под подушку. — Но я не вещь, Артём. Я — то, что ты слышишь. А ты всегда будешь слышать.

Артём отшатнулся, ударился спиной о дверной косяк. Его трясло, зубы стучали, и он чувствовал, как разум начинает скользить, как подошва на мокрой глине.

— Нет, — прошептал он, закрывая уши руками, но голос звучал не снаружи — он звучал внутри головы, будто приёмник нашёл дорогу не через уши, а напрямую в сознание. — Нет, я ничего не слышу. Я ничего не знаю.

Но приёмник продолжал шептать. Теперь это были не слова, а обрывки мыслей — тех самых, которые Артём пытался спрятать даже от самого себя: «Дед умер, и это твоя вина — последние годы ты с ним не проводил с ним время, хотя он жил в соседней комнате», «Дядя Гена убил тётю Люду, а ты просто смотрел», «Ты следующий, Артём. Ты всегда был следующим».