Андрей Арсеньев – Приёмник душ (страница 4)

Он бросился к приёмнику, хотел снова разбить его, закопать, сжечь — сделать хоть что-нибудь, чтобы это прекратилось. Но когда его пальцы коснулись корпуса, он почувствовал, как по рукам пробежал ток — не электрический, а какой-то другой, будто сама вещь пыталась проникнуть в него. И тогда Артём закричал. Это был не громкий, гордый крик — это был тихий, задушенный вопль человека, который понял, что его разум больше не принадлежит ему. Из коридора раздался голос отца:

— Артём! Что там?!

Дверь распахнулась, Сергей вбежал в комнату и замер, глядя на сына, который стоял посреди комнаты, трясущийся, с безумными глазами, и на приёмник, который мирно стоял на столе, тихо потрескивая, будто ничего не произошло.

— Он… — Артём задыхался, слова не складывались в предложения. — Он был в лесу. Я разбил его. Я закопал. А он… он здесь.

Сергей подошёл к приёмнику, осторожно коснулся его, будто боялся, что тот укусит.

— Обычный старый приёмник, — сказал он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а тревога — та самая, которая появляется, когда близкий человек начинает видеть то, чего нет. — Наверное, ты просто… перенервничал. После деда, после похорон…

— Я не сумасшедший! — выкрикнул Артём, и этот крик прозвучал как плач. — Я видел! Я слышал! Отец посмотрел на него долго, внимательно, будто пытался разглядеть в нём того мальчика, которого он знал, а не этого чужого, испуганного человека.

— Ладно, — тихо сказал он. — Ладно. Давай я его уберу. Отнесу в сарай. Пусть полежит там.

Он взял приёмник, и Артём на секунду почувствовал облегчение — будто с этим движением отец забрал часть ужаса с собой. Но когда Сергей вышел, Артём остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как тишина давит на уши. И в этой тишине он вдруг услышал шёпот — не из приёмника, а из самой темноты.

— Я всегда буду здесь, Артём, — прошептал голос. — Даже если ты не будешь меня слушать. Даже если ты закроешь уши. Я — это то, что ты помнишь. А ты забыл слишком многое, но я помогу тебе вспомнить всё. Вспомнить кто ты на самом деле.

Артём сел на кровать, обхватил голову руками и начал раскачиваться, пытаясь заглушить этот шёпот, пытаясь убедить себя, что он сходит с ума. Но хуже всего было то, что где-то в глубине души он понимал: он не сходит с ума. Он просто начал слышать то, что все остальные старательно не слышали.

4

Ночь в Осиновке не просто наступала — она наползала, как густая, маслянистая жижа, которая пропитывает всё: стены, воздух, кожу. Артём не спал. Он и не пытался. После того как отец унёс приёмник в сарай, Артём лежал на дедовой кровати, натянув одеяло до самого носа, и слушал. Слушал тишину, которая теперь казалась ему громче любого крика. Потому что в этой тишине он ждал. Ждал, что сейчас из темноты раздастся тот самый шёпот: «Я всегда буду здесь».

И он пришёл. Не из приёмника — приёмник был в сарае. Он пришёл изнутри. Сначала Артёму приснился дядя Гена. Но это был не тот дядя Гена, которого он знал — хмурый, вечно недовольный, с тяжёлой походкой и взглядом, в котором застыла какая-то глухая обида на весь мир. В этом сне дядя Гена был гладким, будто отполированным, и улыбался. Улыбка была широкой, неестественно широкой, как у куклы, у которой треснула краска на лице. Он стоял посреди комнаты и говорил голосом, который звучал сразу отовсюду, будто стены шептали за него:

— Ты же знал, что так будет, Артём. Ты же слышал. Почему не остановил?

Артём хотел закричать, хотел сказать, что он не мог, что он просто стоял и смотрел, как ковёр падает в погреб, и не мог пошевелиться, потому что его парализовал ужас. Но во сне у него не было голоса. Он открывал рот, а оттуда не выходило ни звука, только тёмная, вязкая тишина.

А потом появился дед Иван. Дед стоял в углу комнаты, там, где тени были самыми густыми, и смотрел на Артёма. Но это был уже не дед. Лицо было знакомым, но кожа на нём висела складками, как старая, прогнившая ткань. От него пахло сырой землёй, прелыми листьями и чем-то ещё — чем-то сладковатым и тошнотворным, запахом, который въедается в ноздри и остаётся там навсегда. Это был запах тления.

— Прости, — прошептал дед, и его губы двигались не в такт словам, будто кто-то другой говорил за него. — Я не смог тебя уберечь.

Он протянул руку, и Артём увидел, как с пальцев осыпается сухая, серая пыль. Рука была холодной, ледяной, будто дед пришёл из самой глубины земли, из могилы, где земля ещё не успела согреться после похорон. Артём отшатнулся, хотел вскочить, убежать, спрятаться, но ноги его не слушались. Они словно приросли к кровати, к матрасу, который теперь казался не мягким, а липким, влажным, как будто его пропитали чем-то тёмным.

— Не бойся, — сказал дед, и в его голосе не было ни тепла, ни утешения, только бесконечная, выжженная усталость. — Это только начало.

И тогда дед шагнул вперёд. Его шаги не издавали ни звука, будто он шёл не по полу, а по воздуху, по самой темноте. Он приближался, и запах становился сильнее, гуще, он заполнял лёгкие Артёма, заставляя его задыхаться.

— Прими это, — прошептал дед. — Прими то, что ты слышишь. Иначе оно съест тебя изнутри.

Артём закричал. Он кричал долго, отчаянно, пока не сорвал голос, пока в горле не стало сухо и больно, как будто он проглотил осколки стекла. Когда он проснулся, в комнате было темно. Но эта темнота была не пустой — она была наполнена чем-то, чем-то, что шевелилось в углах, складываясь в знакомые и чужие лица одновременно. Артём сидел на кровати, тяжело дыша, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Он не сразу понял, что кричит не только во сне. Крик вырвался наружу, в реальность, и теперь висел в воздухе, как оборванная струна.

Дверь распахнулась, и на пороге появился отец. Сергей стоял в дверном проёме, в одной рубашке, с растрёпанными волосами, и смотрел на сына так, будто видел его впервые. В его глазах была не просто тревога — в них был страх. Тот самый страх, который появляется, когда ты понимаешь, что с самым близким человеком происходит что-то, чего ты не можешь ни понять, ни исправить.

— Артём! — крикнул он, бросаясь к кровати. — Что с тобой?! Что случилось?!

Артём смотрел на него, пытаясь собрать слова, но они рассыпались, как сухие листья на ветру. Он хотел сказать: «Мне приснился дед. Он был мёртвым. Он тянулся ко мне». Но вместо этого он выдавил только одно слово:

— Пахнет…

Сергей нахмурился, будто не понял.

— Что пахнет? — спросил он, оглядываясь по сторонам, будто ожидая увидеть что-то, что могло бы объяснить этот крик.

— Гнилью, — прошептал Артём, и собственный голос прозвучал чужим, будто говорил кто-то другой. — От меня пахнет гнилью.

Сергей подошёл ближе, осторожно, будто боялся спугнуть сына, как дикого зверя. Он наклонился, принюхался, но в комнате пахло только старым деревом, пылью и чем-то горьким — запахом страха, который висел в воздухе, как дым.

— Здесь ничем не пахнет, — тихо сказал он, садясь на край кровати и кладя руку Артёму на плечо. Рука была тёплой, настоящей, и от этого тепла Артёму хотелось плакать. — Ты просто перенервничал. Тебе приснился кошмар.

Но Артём знал, что это не просто кошмар. Он знал, что запах был настоящим. Он чувствовал его на коже, в волосах, в лёгких. Он чувствовал, как он въедается в него, становясь частью его самого.

— Я не сумасшедший, — прошептал он, глядя отцу прямо в глаза, будто пытался передать ему эту мысль силой воли, чтобы отец наконец-то понял. — Я не схожу с ума.

Сергей смотрел на него долго, внимательно, будто пытался разглядеть в нём того юношу, которого он знал, а не этого чужого, испуганного человека, который кричал во сне и говорил о запахе тления.

— Я знаю, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала не уверенность, а надежда — слабая, дрожащая, как огонёк на ветру. — Я знаю. Но тебе нужно отдохнуть. Тебе нужно прийти в себя.

Он встал, подошёл к окну и распахнул его. В комнату ворвался холодный, сырой воздух, пахнущий дождём и мокрой травой. Он должен был смыть запах, но Артём знал, что этот запах не смоется. Он был внутри.

— Я убрал приёмник, — сказал Сергей, не оборачиваясь. — Он в сарае. Под замком. Никто его не тронет.

Артём кивнул, потому что не знал, что ещё делать. Но он знал, что замок не удержит то, что теперь жило внутри него. Он знал, что приёмник больше не нужен. Теперь голоса жили в его голове, и они становились всё громче.

Весь следующий день Сергей не оставлял Артёма одного. Он заставлял его есть, заставлял ходить по дому, заставлял разговаривать о пустяках — о том, как починить забор, как перебрать картошку, как подготовить дом к зиме. Он говорил и говорил, будто его слова могли заполнить ту пустоту, в которой теперь жили кошмары Артёма. Но кошмары не уходили. Они прятались за обыденными вещами, ждали своего часа. Когда Артём наклонился, чтобы поднять упавшую ложку, ему показалось, что под столом кто-то шевелится — что-то длинное, тёмное, похожее на ковёр, в который завернули тётю Люду. Когда он смотрел в окно, ему казалось, что в отражении за его спиной стоит дед, и его лицо медленно рассыпается, превращаясь в серую пыль.

К вечеру Сергей понял, что одними разговорами тут не поможешь. Он сидел на кухне, смотрел на сына, который механически жевал кусок хлеба, не чувствуя вкуса, и понимал, что перед ним не просто уставший человек. Перед ним был человек, который видел то, чего не должен был видеть, и теперь не знал, как с этим жить.