Андрей Арсеньев – Приёмник душ (страница 2)

Артём отдёрнул руку, будто обжёгся. Приёмник стоял перед ним, тёмный и неподвижный, но Артёму казалось, что он смотрит на него. Что он ждёт. Что он знает что-то, чего не должен знать ни один предмет.

Он хотел поставить его обратно, забыть, что нашёл, но что-то внутри не давало этого сделать. Что-то шептало: «Возьми его. Он нужен тебе». И это «что-то» звучало не как мысль, а как приказ — тихий, настойчивый, будто произнесённый не его собственным разумом, а кем-то другим, кто теперь жил внутри него. И он взял. Не потому что хотел, а потому что не мог оставить его там, в темноте, среди старых вещей, которые больше никому не были нужны.

Когда он вышел из сарая, отец стоял у двери, глядя на него с усталой улыбкой.

— Нашёл что-то? — спросил он.

Артём посмотрел на приёмник в своих руках, потом на отца, и вдруг понял, что не может рассказать. Не сейчас. Может, вообще никогда. Потому что если он расскажет, отец посмотрит на него так же, как смотрели все остальные — с жалостью и неловкостью, будто он начал сходить с ума от горя. А он не сходил с ума. Он просто услышал то, что никто другой не должен был слышать.

— Да, — сказал он. — Что-то на память.

Сергей кивнул, будто это всё объясняло. Но Артём знал, что ничего не объясняло. Он знал, что только что взял с собой не просто старую вещь. Он взял с собой что-то, что ждало своего часа. Что-то, что теперь будет ждать его. И в тот вечер, когда дом погрузился в тишину, Артём вошёл в комнату деда, сел в его кресле, поставил приёмник на столик и снова повернул ручку настройки. Эфир ответил шёпотом. И на этот раз шёпот был обращён прямо к нему.

2

Ночь в Осиновке не была просто отсутствием света. Она была чем-то живым, плотным, будто сотканным из чужих страхов и старых секретов. Она ложилась на деревню, как тяжёлое одеяло, и под ним становилось трудно дышать. Артём сидел в дедовом кресле, приёмник стоял на столике перед ним, тускло поблёскивая в свете одинокой лампочки под потолком — той самой, что вечно мигала, будто пыталась что-то сказать, но не могла подобрать слов. Он снова крутил ручку настройки, и эфир отзывался треском, шипением, обрывками музыки, далёкими голосами, которые сливались в неразборчивый гул. Но Артём ждал. Он сам не знал, чего ждёт, но внутри него росло странное, липкое чувство — будто что-то должно произойти. Что-то, что уже началось, но он пока не понимал, во что это выльется.

И вдруг среди помех прорезался голос. Это был голос тёти Люды — соседки, жены дяди Гены. Артём сразу его узнал: хрипловатый, с той самой интонацией, которую она использовала, когда злилась по-настоящему, не для вида, а так, что даже дядя Гена замолкал и отводил глаза.

— Ты опять нализался! — крикнула она, и голос прозвучал так чётко, будто она стояла в двух шагах от Артёма, в этой самой комнате, и смотрела на него с той же злостью, с какой смотрела на мужа. — Опять деньги пропил! Да что ты за человек такой?!

Артём замер, пальцы впились в корпус приёмника, будто он пытался удержать не только вещь, а саму реальность, чтобы она не рассыпалась. Он оглянулся, будто ожидая увидеть кого-то в углу, но в комнате никого не было. Только тени, которые казались чуть плотнее, чем должны были быть. А потом заговорил дядя Гена. Его голос был низким, тягучим, будто слова давались ему с трудом, как будто он сам не верил в то, что говорит.

— Заткнись, — пробормотал он. — Просто заткнись. Ты всё портишь. Ты всегда всё портишь.

— Я порчу?! — голос тёти Люды поднялся, стал визгливым, отчаянным. — Да это ты… Ты всю жизнь мне испортил! Я хотела в город уехать, я хотела…

Она не договорила. Вместо её слов раздался звук — короткий, глухой, будто что-то тяжёлое упало на пол. И тишина. Та самая тишина, которая страшнее любого крика. Артём почувствовал, как по спине пробежал холод, будто кто-то провёл по ней ледяной ладонью. Он снова покрутил ручку, пытаясь поймать момент, понять, что происходит, но эфир будто издевался над ним: снова был только треск, шёпот, обрывки фраз на незнакомом языке, музыка, которая звучала так, будто её играли на сломанном пианино.

— Нет, — прошептал Артём, будто пытался убедить самого себя. — Это не может быть… Это просто помехи. Просто совпадение.

Но он знал, что это не совпадение. Он знал голоса своих соседей. Он слышал, как они ссорились сотни раз, видел, как дядя Гена сжимал кулаки, как тётя Люда отворачивалась, чтобы он не видел её слёз. Но он никогда не слышал этого глухого звука. И этой тишины. Он просидел так ещё долго, слушая, как эфир дышит, шепчет, смеётся, плачет — будто весь мир говорил одновременно, и никто не слушал. А потом он выключил приёмник, и тишина в комнате стала ещё тяжелее, будто приёмник забирал с собой часть этого ужаса, а теперь оставлял Артёма один на один с тем, что он услышал.

***

Утро в Осиновке было серым, мокрым, будто небо плакало по чему-то, чего ещё не успели заметить люди. Артём вышел из дома, чувствуя, как холод пробирается под куртку, как земля под ногами кажется чужой, будто он шёл не по родной деревне, а по какому-то другому месту, где всё было немного не так.

Дом дяди Гены и тёти Люды стоял в конце деревни, чуть в стороне от остальных, будто сам хотел держаться подальше от людей. Он был старым, покосившимся, с облупившейся краской и окнами, которые смотрели на мир с той особой усталостью, какая бывает у домов, видевших слишком много. Артём подошёл к калитке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, будто хотело вырваться наружу. Он постучал, и звук показался ему слишком громким, будто он кричал в тишине, которую никто не хотел нарушать.

Дядя Гена открыл дверь. Он выглядел так, будто не спал всю ночь: лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, а взгляд был каким-то стеклянным, будто он смотрел не на Артёма, а сквозь него.

— Чего надо? — спросил он, и голос его звучал хрипло, будто он долго кричал или, наоборот, долго молчал.

Артём хотел сказать что-то, придумать какую-то причину, но слова застряли в горле. Он смотрел на дядю Гену и видел в его глазах что-то такое, от чего хотелось развернуться и убежать.

— Я… — начал он, но голос подвёл его, прозвучал жалко, неуверенно. — Я просто… хотел узнать, как у вас дела. Как тётя Люда…

Дядя Гена нахмурился, будто эти слова были ему неприятны, будто они царапали его изнутри.

— Чего это вдруг? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая злость, которую Артём слышал ночью по приёмнику. — Раньше не интересовался, а теперь вдруг…

— Просто… — Артём сжал кулаки, пытаясь собраться. — Просто я волновался.

— Волновался, значит, — дядя Гена хмыкнул, и этот звук был таким же пустым, как его взгляд. — Ну, не надо. У нас всё в порядке. Тётя Люда уехала к сестре. В город. Так что не переживай.

Артём смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он знал, что дядя Гена лжёт. Он знал это так же точно, как знал, что солнце встаёт на востоке.

— К сестре? — переспросил он, и сам удивился, как спокойно прозвучал его голос, будто он говорил о чём-то обыденном, а не о том, что могло быть самым страшным в его жизни.

— Ага, — кивнул дядя Гена, но глаза его забегали, будто искали, за что зацепиться, чтобы не смотреть на Артёма. — Вчера уехала. Сказала, что ей надо отдохнуть. От меня, видимо.

Он попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой, жалкой, будто маска, которая сползала с лица.

— Понятно, — сказал Артём, и сам не понял, зачем он это сказал. Будто хотел дать дяде Гене возможность убедиться, что он ему поверил.

— Ну, вот и ладно, — дядя Гена уже хотел закрыть дверь, но остановился, будто что-то вспомнил. — И не ходи тут больше, ладно? Не надо. У нас свои дела, у тебя свои.

Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал как выстрел. Артём остался стоять у калитки, чувствуя, как холодный ветер пробирается под одежду, как земля под ногами будто уходит из-под ног. Он не пошёл домой. Вместо этого он свернул в сторону огорода, который тянулся вдоль забора дяди Гены, и пошёл по тропинке, которая была протоптана годами, но теперь казалась ему чужой, будто она вела не туда, куда он хотел, а туда, куда его тянуло что-то другое.

Огород был запущенным, заросшим бурьяном, который цеплялся за ноги, словно хотел удержать его, не дать подойти ближе. Артём шёл, стараясь не шуметь, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди, как будто сердце пыталось предупредить его: «Не надо. Остановись. Ты не хочешь этого видеть». Он добрался до угла дома, где окно кухни выходило на огород, и осторожно заглянул. Внутри было темно, но Артём разглядел фигуру дяди Гены. Он стоял посреди комнаты, склонившись над чем-то, что лежало на полу. Что-то длинное, тёмное, завернутое в ковёр. Артём замер, чувствуя, как кровь стучит в висках, как воздух становится густым, тяжёлым, будто его было невозможно вдохнуть.

Дядя Гена поднял ковёр, казалось, тот был легче, чем должен был быть, и потащил его к двери, которая вела в погреб. Артём видел, как он остановился на секунду, словно прислушиваясь, будто проверяя, не слышит ли кто-то его шагов. А потом он открыл дверь и сбросил ковёр вниз. Звук был глухим, тяжёлым, точно что-то большое ударилось о землю. Артём отшатнулся, прижался к стене, чувствуя, как холодный кирпич впивается в спину, как мир вокруг него начинает кружиться, словно он стоял на краю пропасти, и земля уходила из-под ног.