Андрей Арктический – Ради тебя. Книга вторая (страница 5)

Деревня, в которой жил Архипыч, оказалась большой, но пустынной. Многие дома стояли слепыми. Тот, что им был нужен, – одноэтажный, с белёными стенами, потемневшей шиферной крышей и облупившимися наличниками – стоял в глубине участка. Во дворе, на цепи у будки, метался крупный, пёстрый пёс. Увидев машину, он не залаял, а издал низкий, предупредительный рык, натягивая цепь до звона.

Не успели они заглушить мотор, как скрипнула дверь дома. На пороге появилась фигура, знакомая Дмитрию и словно сошедшая для Насти из рассказов Сергея. Архипыч. Он был в стёганой телогрейке поверх толстой фланелевой рубахи, в поношенных штанах. Седая лопата бороды, лицо, испещрённое морщинами, как карта всех фронтов, которые он прошёл. И глаза – спокойные, проницательные, уставшие. В руке он держал не ружьё, а самокрутку, от которой тянуло едким, крепким дымком.

Увидев вылезающего из машины Дмитрия, он не улыбнулся. Только прищурился, выпустив струйку дыма.

– «Депутат» … – голос у него был низким, хрипловатым, как скрип несмазанной петли. – Живёхонек. И даже на своих двоих… почти.

– Живой, старик, – отозвался Дмитрий, заковыляв к калитке. – Привёз тебе гостей. Точнее, одну гостью.

Архипыч перевёл свой тяжёлый, оценивающий взгляд на Настю. Он смотрел долго, будто читал что-то не на лице, а за ним. Потом кивнул, коротко, без слов, и откинул щеколду калитки.

– Заходите. С дороги прозябли. Пёс не тронет, он на словах злой.

В доме пахло старой древесиной, махоркой и чем-то ещё – стойким, горьким запахом одиночества. Было чисто, но обстановка была спартанской: печь, стол, табуретки, полки с книгами да икона в углу без лампады. На столе стоял чёрный, уже остывший чайник.

– Садитесь, – бросил Архипыч, пододвигая табурет. – Чайку сделаю.

– Не трудись, – начала было Настя, но старик её уже не слушал, разжигая газовую плиту.

Чай пили молча, под хруст трехдневных пряников. Архипыч не задавал вопросов. Он ждал. И это молчание было красноречивее любых расспросов. Наконец, Дмитрий не выдержал.

– Мы пришли, Архипыч, не с пустыми руками. И не за пустыми разговорами. Мы… мы видели последнюю запись. Лидиной камеры. С «Узла».

Старик не дрогнул. Только пальцы, державшие кружку, слегка побелели на костяшках.

– Видели, – не спросил, а констатировал он. – Значит, видели и конец.

– Видели, – тихо подтвердила Настя. Её голос прозвучал чётко в тишине избы. – Она забрала моего мужа, Сергея. Легиона. Прямо из нашего двора. Три месяца назад.

Впервые Архипыч пошевелился. Он медленно поставил кружку, вынул кисет, начал скручивать новую цигарку. Руки не дрожали, движения были точными, автоматическими.

– Так, – протянул он. – Значит, добралась. Я ему говорил… шептал, как мог. «Не давай долгу копиться, капитан». Не услышал. Или не смог услышать.

Он зажёг самокрутку, втянул дым, выпустил его струйкой в потолок.

– И что вы от меня хотите? Благословения на подвиг? Схемы, как в её мир пролезть?

– Правды, – сказала Настя, глядя ему прямо в глаза. – Всей, какую знаете. Кто она? Где её искать? Как ему помочь?

Архипыч помолчал, глядя на тлеющий кончик самокрутки. Потом поднял на них свой тяжёлый, прозрачный взгляд.

– Вы пришли за ниточкой. Чтобы потянуть за неё и вытащить сюда Сергея. Ладно. Но сперва поймёте, в какое болото полезете. Не сказки про ангелов и демонов. Дело другое.

И он начал говорить. Медленно, глухим голосом, будто ковыряя память, как старую, плохо зажившую рану. Он говорил о «Промежутке» – ледяной пустоши на задворках мироздания. О древних сущностях, бывших Стражах, а ныне – Сборщиках, больных коллекционерской жадностью к сильным душам. Он объяснял, что Аэлис не спасает, а консервирует, выпаривая из человека всё человеческое, оставляя лишь красивую оболочку для своей ледяной коллекции. Он рассказывал о её почерке – «чудесных» спасениях, за которые платят чужими жизнями, о взгляде «везунчиков», опустошённых до самого дна, о местах, где горе старое и кровавое истончает границу между мирами.

Это был не рассказ. Это была инструкция по выживанию в кошмаре. Настя слушала, не дыша, ловя каждое слово. Дмитрий сидел, сгорбившись, его лицо было каменным, только мышца на скуле нервно подрагивала.

– И где её искать? – наконец спросила Настя, когда Архипыч замолчал, чтобы передохнуть.

– Её искать – всё равно что искать смерть по адресу, – хрипло ответил старик. – Ищи следы её сделок. Свежие. – Он откашлялся. – У меня… есть кое-что.

Он тяжело поднялся, прошёл за занавеску, отделявшую кровать. Вернулся с потрёпанной картонной папкой и небольшим тряпичным мешочком на завязке. Положил папку на стол.

– Моё досье. Всё, что собирал по крупицам, пока ещё руки слушались. Случаи аномалий. Когда один выживал в безнадёжном бою, а вокруг него потом, как по цепочке, близкие гибли. Даты, места, имена. Не всё проверено, но почерк её – как отпечаток пальца. Ищите того, кого она только что спасла. Она всегда рядом с таким. Ждёт, чтобы долг забрать. Или… новую сделку предложить.

Потом он взял мешочек. Развязал. Вытряхнул на ладонь странный амулет – тёмный, пористый камень, оправленный в потускневшее серебро, на толстом кожаном шнуре, обклеенный перьями.

– А это – от старого монаха в Сирии. Встретил его, когда сам по её следам ходил, глупый. Говорил, это – щит. Защитить может от чар её. Не убьёт она того, с кем этот амулет будет. Он и защитил меня тогда, когда она меня, в том зале к стене припёрла. Он протянул амулет Насте. Камень был тёплым, неожиданно живым на ощупь.

– Берите. И помните: вы идёте не в бой. Вы идёте в музей чужих душ, чтобы выкрасть один экспонат. А смотрительница этого музея… влюблена в свой новый экземпляр. Она будет драться не злобой. Холодным, беспощадным высокомерием. Вы для неё – как мухи на витрине.

Настя сжала амулет в ладони. Твёрдость камня была хоть какой-то опорой.

– А ты с нами? – спросил Дмитрий, глядя на старика.

Архипыч покачал головой, и в этом движении была не трусость, а бесконечная, накопленная усталость.

– Мои войны кончились, «Депутат». Раны ноют, лёгкие свистят. Я вам буду только обузой. Но я здесь. На связи. Если что – звоните. Только… Помощь моя будет советом. Больше ничем не помогу.

Он помолчал, посмотрел на Настю.

– Будет трудно. Почти невыносимо. Но у вас есть то, чего она никогда не поймёт и потому ненавидит. Любовь. Настоящая. Не одержимость, не жажда обладания. А та, что ждёт, верит и идёт сквозь ад. Надеюсь… в следующий раз я увижу вас всех. И Сергея.

Вечером, устроившись на ночь на походной раскладушке в доме Архипыча, Настя достала свой дневник. При свете коптилки, пахнущей керосином, она писала, торопливо, сбивчиво:

«…Мы нашли его. Архипыча. Он жив, и он знает. Знает слишком много. То, что он рассказал, не укладывается в голове. Это не мистика в духе страшных сказок. Это что-то древнее, больное, системное. Как закономерность зла. Она – коллекционер душ. Сергей для неё – трофей. Я держала в руках камень, который должен защитить от её чар. Он кажется таким ничтожным против той бездны, которую описывал Архипыч. Но это всё, что у нас есть. Плюс папка с досье – сухие строчки о чудесах, которые пахнут смертью. Завтра мы едем туда, где война. Искать первого «везунчика». Первую свежую рану. Мне страшно. Но страх теперь – как этот камень. Твёрдый, конкретный, его можно сжать в руке и не отпускать. Дмитрий спит за стенкой. Он храпит. И, кажется, скрипит зубами. Мы оба заряжены на одно – найти, дойти, забрать. Даже если этот путь ведёт в музей чужих душ. Я вытащу тебя оттуда, Серёжа. Я обещаю. Ради тебя! Ради нашего ребёнка. Ради той жизни, что осталась в том доме, от которого теперь нас отделяют не километры, а вся эта ледяная пустошь…»

Утром они уезжали. Архипыч вышел их проводить. Он стоял на крыльце, кутаясь в телогрейку, и смотрел, как Дмитрий заводит «Патриот». Пёс молча сидел у его ног.

– Счастливого пути, – просто сказал старик. – И смотрите в оба. Не только по сторонам. Но и внутрь себя. Там, где она может пролезть первой.

Машина тронулась. Последний островок знания и пристанища остался позади.

Дмитрий свернул на грунтовку, ведущую к трассе.

– Куда по досье? – спросил он, не глядя на неё.

Настя открыла папку на коленях. На первой странице была приколота карта с несколькими кровавыми точками. Она ткнула пальцем в одну из них, ближайшую к линии соприкосновения.

– Сюда. Посёлок Яровое.

Дмитрий молча кивнул, прибавил газу. «Патриот» нырнул в предрассветную мглу. Сзади оставался мир, где были дома, отцы, память и тихая боль. Впереди лежала прифронтовая зона – место, где война начинала медленно, неумолимо перемешиваться с мирной жизнью, рождая ту самую питательную среду, в которой процветала охота Аэлис. Их путь, неизведанный и страшный, только начинался.

Глава вторая

Холод не был просто температурой. Он был субстанцией – вязкой, пронизывающей, заполнявшей каждый сантиметр пространства между серым небом и укатанной снежной грязью под колёсами «Патриота». Он въедался в стёкла, скрипел на поворотах, выдыхался изо рта Насти короткими, болезненными клубами. Она смотрела в боковое окно, где проплывали безликие стволы обгоревших берёз, да редкие, наглухо заколоченные хутора. Тишина в салоне была густой, своей – их вдвоём уже связывало не просто соглашение, а общая, молчаливая тяжесть пути.