Андрей Арктический – Ради тебя. Книга вторая (страница 4)

– Ещё на фронте, Михаил Иванович, – тихо сказала она, отламывая кусочек хлеба. – Дела там… неотложные.

– А вы-то вдвоём куда собрались? – старик посмотрел то на сына, то на неё. В его взгляде была не подозрительность, а глубокая, усталая тревога. – Что за дело такое, что и Настю, и тебя, калеку, в дорогу тянет? Опять туда, на линию?

Дмитрий налил себе чаю, долго смотрел на пар, поднимающийся из кружки.

– Дело, батя, касается Сергея. Официальное. Мы его там… потеряли из виду. Связь прервалась. Надо прояснить обстановку. Насте нельзя одной, а я… я его друг. К тому же, – он хлопнул себя по протезу, – теперь я почти неуязвим. В меня стрелять бесполезно – пуля отскочит.

Он старался говорить легко, но отец не купился. Михаил медленно покачал головой, перекрестил чашку перед тем, как отпить.

– Врете вы оба. Чую душой. Опять в пекло лезете. Только теперь – по своей воле. – Он вздохнул, поставил чашку. – Ладно. Не отцовское дело взрослых детей удерживать. Только обещайте… будьте осторожней. Хоть капельку.

Ночь в маленькой горнице накрыла Настю тяжёлым, беспокойным пологом. За стенкой похрапывал Михаил Иванович, из кухни доносилось ровное, но странное дыхание Дмитрия, спящего на раскладушке, – со свистом на вдохе, будто он даже во сне боролся с невидимой тяжестью.

Настя уснула. И сразу провалилась не в сон, а в холодный, липкий кошмар. Она стояла на краю глубокой, чёрной расщелины. Снизу, из бездны, доносился не гул, а тихий, бесконечный звук – будто скреблись тысячи ногтей по камню, смешанный с приглушёнными, бесформенными стонами. И запах – серы, тлена и запекшейся крови.

А в самой глубине, прикованный к скале из чёрного, блестящего камня, был он. Сергей. Он был обнажён, его тело – палитра мучений: багровые полосы, синяки, глубокие, дымящиеся раны. Но не это было самым страшным. Страшны были его глаза. Широко открытые, полные невыносимого, немого понимания. Он не кричал. Он смотрел вверх, сквозь слои тьмы, прямо на неё. И в его взгляде не было просьбы о помощи. Только бесконечная, леденящая тоска забвения и тихий упрёк: «Зачем ты здесь? Уходи».

И рядом с ним, на уступе скалы, сидела Аэлис. Она была такой же прекрасной и неземной – в своём белом платье, с крыльями, сложенными за спиной, как огромное опахало, одной рукой она курила. А в другой руке, держала длинный, тонкий шип, похожий на ледяную сосульку, и медленно, с созерцательной жестокостью, проводила им по его плечу, оставляя новый тонкий рубец. От прикосновения шипа шёл лёгкий пар.

Потом Аэлис подняла голову. Её голубые, бездонные глаза нашли Настю в темноте. И её губы растянулись в улыбке. Не холодной и равнодушной, как раньше, а живой, полной надменного, ликующего злорадства. Она засмеялась. Звук её смеха не был человеческим – он звенел, как разбиваемый хрусталь, и в то же время скрежетал, как ржавые шестерни. Он заполнил всю бездну, заглушил стоны, впился в виски Насти ледяными иглами.

– Смотри! – прокричал, не прокричал, а пронзил её сознание голос Аэлис. – Смотри, как хранит тебя твоя любовь! Он горит за тебя! Вечность будет гореть!

Смех усиливался, превращаясь в оглушительный, невыносимый грохот. Настя попыталась закрыть уши, но звук шёл изнутри. Она хотела крикнуть Сергею, броситься вниз, но ноги приросли к месту. А он, сквозь боль, лишь чуть сомкнул веки, словно пытаясь стереть её образ, избавить её от этого зрелища.

Настя проснулась с резким, судорожным вздохом, как будто её вытащили из ледяной воды. Сердце колотилось о рёбра, словно птица в клетке. Во рту был привкус меди и страха. Она села на кровати, дрожащими руками обхватив себя за плечи. В горнице было темно и тихо. Только часы на стене в соседней комнате мерно тикали, отсчитывая секунды нормального мира. Но в ушах всё ещё звенело эхо того ледяного смеха.

Она долго сидела так, пока дрожь не утихла, сменившись холодной, твёрдой решимостью. Этот сон был не просто кошмаром. Это была насмешка. Вызов. И она его приняла.

Рано утром они собрались. Михаил, несмотря на ранний час, был уже на ногах. Он молча помогал Дмитрию сложить в рюкзак тёплые носки, банку тушёнки домашнего приготовления, чёрствые сухари.

– Вот, возьми. Мало ли.

Потом он подошёл к Насте, взял её руки в свои сухие, шершавые ладони.

– Ты, Настенька, за ним пригляди. Он сейчас… горький. И злой. Зло – плохой попутчик. Ты его в разум направляй.

– Постараюсь, – кивнула она, чувствуя ком в горле.

На улице, у уже заведённой машины, наступила минута прощания. Морозный воздух колол лёгкие. Михаил стоял перед сыном, глядя ему прямо в лицо. Его высокий, худой стан казался ещё более хрупким на фоне бревенчатого дома.

– Ну, сынок… – начал он и замолчал, словно слова застряли где-то глубоко внутри.

– Я вернусь, батя, обязательно, —сказал Дмитрий, и в его голосе не было ни шутки, ни бравады. Была простая, тяжёлая правда.

Михаил кивнул. Потом сделал шаг вперёд, обнял сына – крепко, по-стариковски, прижав его голову к своему плечу. Дмитрий замер, потом обхватил отца. Они стояли так несколько секунд – калека-сын и старик-отец, прощающиеся перед новой, невидимой битвой.

Михаил отошёл первым, быстро, смахивая тыльной стороной ладони что-то с ресниц.

– Постой, – сказал он тихо. И, опустившись на одно колено прямо на утоптанный снег, несмотря на холод, перекрестил Дмитрия, потом Настю широким, неторопливым крестом.

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий… Защити и сохрани рабов твоих Димитрия и Анастасию… От всякого зла сохрани, на пути направи… Ангела-хранителя им пошли… – он молился шёпотом, но слова, тёплые и древние, были слышны в морозной тишине. Его глаза, поднятые к небу, выражали не только веру, но и немую, всёпонимающую боль. Боль отца, который отпускает сына в очередную тьму, зная, что, возможно, видит его в последний раз.

– Аминь, – закончил он и тяжело поднялся. – Ну, поезжайте с Богом.

Дмитрий молча кивнул, развернулся, сел за руль. Лицо его было застывшей маской. Настя села рядом, прикрыла дверь.

УАЗ тронулся, медленно покатил по улице. Настя в боковое зеркало видела, как фигура Михаила, одинокая и прямая, всё уменьшалась. Он стоял, провожая их взглядом, пока машина не свернула за угол.

В салоне было тихо. Только мотор ровно гудел. Дмитрий сжал руль так, что костяшки побелели.

– Проклятая война, – вдруг выдохнул он хрипло, не обращаясь ни к кому. – Она даже прощания у людей отнимает. Делает их… быстрыми. Как будто стыдно долго стоять.

Он прибавил газу. Деревня осталась позади. Впереди лежала дорога – длинная, серая, ведущая туда, где кончались карты и начиналась тень, в которой ждала Аэлис. Когда дом Михаила скрылся за поворотом, а в груди ещё стоял комок от прощания, Настя наконец нарушила тяжёлое молчание.

– Куда теперь? – спросила она, глядя на уходящую назад заснеженную дорогу. – Искать того, кого она «только что спасла», как говорила Изольда?

Дмитрий, не отрывая глаз от дороги, мрачно хмыкнул.

– Это как искать иголку в стоге трупов. Пока не знаем, где и когда она в последний раз проявилась. Нужен проводник. Нужен тот, кто уже сталкивался с её работой и выжил, чтобы рассказать.

Он на секунду замолчал, перестраиваясь на обгон грузовика.

– У меня есть кандидат. Архипыч. Старый сапёр. Тот самый, что с нами на «Узле» был.

– Ты сказал, он чудом выжил, – вспомнила Настя.

– Выжил, – подтвердил Дмитрий, и его голос стал жёстче. – А ещё он там был. В самом конце. На записи Лидии… помнишь, когда всё уже кончилось, и она… и она лежала, этот голос за кадром? – Дмитрий с силой сжал руль. – Я сначала не понял, а потом, меня осенило. Это его голос, Архипыча. Он сказал: «Ах ты падла…». Значит, он там был. Видел, как Лидию убили. И видел, наверняка, как появилась она. Аэлис.

Дмитрий посмотрел на Настю быстрым, цепким взглядом.

– Он пожилой, да и с ранами. Но он не из тех, кто отлёживается. Если жив – уже дома. А дом его я знаю. Деревня под Воронежем. Он мне как-то рот заливал самогоном и адресом похвастался – «на случай, если захочешь старика навестить». Думал, шутит. А теперь получается – нет.

Настя кивнула, чувствуя, как в беспорядочном поиске появляется первая чёткая точка.

– Он знает о ней больше, чем рассказал вам тогда.

– Палец в рот не клади, – мрачно согласился Дмитрий. – Он тогда намёки кидал, а мы, дураки, не слушали. Считали байки старого солдата. Теперь придётся слушать очень внимательно. Если, конечно, он заговорит, а он заговорит.

Дмитрий прибавил газу. Новенький «Патриот» уверенно нёсся по трассе, оставляя позади не только дом отца, но и последние островки знакомого мира. Впереди была неизвестность, холод и тень древней сущности, похитившей мужа. Но теперь у них был план. Первая ниточка. Имя – Архипыч.

– Тогда едем к нему, – тихо, но твёрдо сказала Настя. – И заставим его рассказать всё, что он знает. Всё!

Дмитрий лишь кивнул, сосредоточенно всматриваясь в дорогу. Его лицо в свете фар было похоже на каменный рельеф – с высеченными морщинами, жёстким ртом и глазами, в которых усталость боролась с непримиримой решимостью. Путь был задан.

Дорога к деревне Архипыча вилась среди заснеженных полей, как шрам на бледной коже. «Патриот» тяжело полз по разбитому грейдеру. Дмитрий молчал, сосредоточенно всматриваясь в редкие указатели. Настя смотрела в окно на проплывающие мимо хутора – некоторые ухоженные, с дымком из труб, другие наглухо заколоченные, с выбитыми стёклами. Граница между миром и войной здесь была не линией фронта, а состоянием души.