Андрей Арктический – Ради тебя. Книга вторая (страница 2)

Я даже не знаю, кому молюсь. Но я поклялась себе в этот момент: я не просто верну его. Я верну отца своему ребёнку. И если эта Аэлис думает, что может отнять у меня всё, то она глубоко ошибается. Теперь во мне живёт не только ярость. Теперь во мне живёт будущее. И ради него я разорву её ледяную вечность голыми руками!»

Запись от 22 Декабря.

«Работаю на автопилоте. Руки сами делают перевязки, а голова прокручивает карту. Там, в этих точках, кто-то должен был выжить не по праву. Кто-то, чья удача пахнет кровью других.

Иногда мне кажется, я слышу его шаги в коридоре. Оборачиваюсь – никого. Это не призрак. Это – привычка. Привычка жить с ним. Её теперь надо отшибать, как назойливую муху. Иначе не выжить.

Мой щит – это уже не только память о нём и не только ярость. Мой щит – это тихое биение, которое с каждым днём становится всё отчётливей. Это новый, неприкосновенный долг.

«Вот и кружка с отбитою ручкой,

И в прихожей вот тапки твои

Ждут, скучают… Ты просто в отлучке…

Где ты ходишь? Скорей приходи!

И подушка тобою помята…

Тело помнит тепло твоих рук.

Заварила я нам чаю с мятой,

Ожидаю я в двери твой стук.»

(Запись прервана. На полях неразборчивая пометка, будто рука дрогнула).

«Только что завыла сирена где-то вдалеке. Сердце ёкнуло, как тогда, по привычке – не за себя, за него. Потом вспомнила. И тишина, которая наступила после, стала ещё гуще.

Сижу и смотрю на перо. Оно лежит рядом с дневником. Не горит больше, просто лежит, холодное и странно лёгкое. Единственное вещественное доказательство того, что та ночь была не кошмаром.»

Настя вздрогнула, оторвавшись от дневника, от последней дрожащей строки. В ушах ещё стояла воображаемая сирена, но её перебил новый звук – грубый, настойчивый гудок автомобиля под окном. Затем ещё один. И третий. Она подошла к окну, отодвинула штору.

Под фонарём на столбе, стоял, с ещё не облезшей заводской плёнкой на колёсных арках, новый УАЗ «Патриот». Из водительской двери, кряхтя и опираясь на палку, а потом, отшвыривая её с привычным движением, вылезал Дмитрий. Он выглядел похудевшим. Но в его глазах, поднятых к её окну, горел всё тот же знакомый, упрямый огонёк.

– Насть! Открывай! – его голос, немного хриплый после госпиталя, легко пробил стёкла. – Я с гостинцами! И с претензиями! Где этот козёл Легион, что даже в больницу не наведался? Я ему ногу… то есть, протез, в его наглый пятак всандалю!

Настя оторвалась от окна, выпустив из рук тяжёлую ткань шторы. Она провела ладонью по животу, всё ещё почти плоскому, но уже не принадлежавшему только ей. Потом глубоко вдохнула, выдохнула, стряхнув с лица остатки немого диалога с дневником. Надела привычную маску усталого спокойствия. Но внутри что-то перевернулось и встало на место. Теперь она шла открывать дверь не просто с горем и тайной. Она шла, чтобы впустить в свою войну первого союзника. Или стать для кого-то причиной новой беды.

Настя повернула ключ в замке. В ушах всё ещё стоял хриплый оклик Дмитрия, но теперь в нём слышалась не только привычная бравада, а что-то иное – напряжение, кованное поверх глубокой усталости. Ключ повернулся с глухим щелчком. Дверь распахнулась, впустив в прихожую порцию холодного ночного воздуха и тяжёлую, чуть скрипучую фигуру Дмитрия. Он стоял на пороге, слегка вывалясь вперёд. В его левой руке болталась огромная, яркая коробка конфет в глянцевом целлофане, а под мышкой правой – бутылка коньяка в подарочном картонном чехле.

– Насть! Наконец-то! – он ввалился внутрь. – Держи, гостинцы! Тебе – сладкое, чтоб горечь жизни перебить. А этому негодяю Легиону, который товарища в госпитале навещать забыл, – чтоб совесть залить. Если, конечно, она у него ещё осталась.

Он протянул коробку. Настя автоматически приняла её. Бант был завязан слишком старательно, по-солдатски грубо.

– Заходи, Дима, – тихо сказала она. – Проходи.

– А куда я денусь? – он прошлёпал в гостиную, оглядываясь с преувеличенным любопытством. – Ничего, уютно. Только слишком тихо. И слишком чисто. Будто тут никто не живёт.

Он опустился на диван, неловко устроив протез перед собой. Натянутая улыбка не дотягивалась до глаз. Глаза были другими – тёмными, глубоко запавшими, с сеткой мелких морщин у внешних уголков. В них горел всё тот же озорной огонёк, но теперь он казался прикрытым толстым слоем пепла.

– Ты обедал? – спросила Настя, ставя коробку на стол.

– Ага. Госпитальная баланда на второе. Хочется чего-то домашнего. Если, конечно, не затруднит.

Она кивнула, ушла на кухню. Через пять минут вернулась с двумя тарелками дымящегося борща, чёрным хлебом, сметаной в мисочке. Запах свеклы, тмина и говядины наполнил комнату, сделав её на мгновение обычной, мирной.

Дмитрий, усевшись за стол, с явным удовольствием втянул носом воздух.

– Вот это да. Прям как у мамки. – Он взял ложку, но прежде, чем начать есть, полез во внутренний карман куртки, вытащил плоскую металлическую фляжку. Открутил крышку, плеснул в пустой стакан Насти прозрачной жидкости. – Для сугреву. На, выпей. Спирт медицинский, чистейший.

Она покачала головой, отодвинула стакан.

– Не надо.

– Твоё дело, – пожал он плечами, вылил её порцию в свой стакан, странный жест, смесь бравады и отчаяния. Потом поднял стакан. – Ну, за встречу. И за отсутствующего хозяина. Пусть горит в аду.

Он глотнул, поморщился, принялся за борщ, жадно, крупно глотая. Настя ела молча, механически. Тиканье часов на стене казалось оглушительным.

– Так, где он, кстати? – спросил Дмитрий через пару минут, не поднимая глаз от тарелки. – В командировке? На задании? Или ему теперь не до старых друзей? Слухи ходят, понимаешь. Разные. Что он после того «Узла» … как бы это сказать… не в себе. Что его чуть ли не к ордену представляли, а он сбежал из части.

Настя положила ложку. Звук о фарфор прозвучал слишком громко.

– Его нет, Дима, – сказала она ровно, глядя на него поверх тарелки. – Его забрали.

Дмитрий замер с ложкой на полпути ко рту. Бровь дернулась.

– Забрали? Кто? Куда? В штаб? На допрос? – он положил ложку, уставился на неё. – Говори нормально, Настя. Что случилось?

– Не штаб, – она сделала глубокий вдох. – Его забрало… существо. Белая. С крыльями. Она назвалась Аэлис.

Дмитрий медленно, с явным усилием, протёр ладонью лицо.

– Насть, – сказал он тихо, без тени насмешки. – Ты в порядке? Головой не…? В госпитале говорили, у тебя стресс, ты могла…

– Я не сошла с ума, – перебила она, и её голос зазвучал твёрже. – Я была там. Видела её. Она пришла сюда, к нам во двор. Убила Вольта. Одним движением. Потом поставила Сергею ультиматум. Или он уходит с ней в её «вечность», или она убьёт меня. Здесь и сейчас.

Она говорила монотонно, словно зачитывала протокол. Дмитрий слушал, не двигаясь. Его лицо становилось каменным.

– И он… ушёл? – глухо спросил он.

– Да, – односложно выдохнула Настя. – Чтобы спасти меня. У меня есть что-то вроде доказательства. – Она встала, подошла к письменному столу, взяла бархатный лоскут. Развернула. На ладони лежало белое перо. – Оно обжигает, когда пытаешься его сломать. Но оно настоящее.

Дмитрий молча протянул руку. Она отдала перо. Он сжал его в кулак пытаясь сломать – сильно, до хруста костяшек. Потом разжал ладонь. Перо лежало целое, лишь слегка помятое.

– Чёрт… – прошептал он. Его взгляд стал острым, аналитическим. – Лидия… она что-то такое бормотала… Про «белую тень». Я думал – галлюцинации. И Архипыч… этот старый чёрт, он намёки бросал. Про «плату за везение».

Настя насторожилась.

– Какую Лидию? Какой Архипыч?

Дмитрий взглянул на неё, и в его глазах мелькнуло понимание.

– Ты же не знаешь. – Он отпил из фляжки, поставил её с резким стуком. – Лидия Смирнова, военкор. Она была с нами на том последнем задании. «Узел». Она… её не стало там же. И Архипыч – старый сапёр. Он чудом выжил. И он что-то знает. Говорил, будто «видел таких». Существ, которые приходят за сильными душами после боя. Я думал – стариковский бред. А теперь… – он ткнул пальцем в перо, – …теперь сомневаюсь.

Он тяжело поднялся, заковылял к своей куртке, висевшей на спинке стула. Полез во внутренний карман, вытащил маленькую флешку в защитном металлическом корпусе.

– Легион… Сергей… отдал мне это в полевом госпитале. Прямо перед тем, как его отправили в тыл. Сказал: «Сохрани. Это с камеры Лидии. Как будто чувствовал что-то.». Я сам не смотрел. Не мог. Нога горела, сознание мутилось. А потом… потом было не до того.

Он вернулся к столу, протянул флешку Насте. Его рука чуть дрожала.

– Может, там… есть ответы. На то, что с ним случилось. Я… я в том конце не участвовал. Меня вынесли раньше. Я не видел.

Настя взяла холодный металлический брелок. Он был тяжёлым, несоразмерно своим размерам.

– Хочешь увидеть? – спросил Дмитрий тихо.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Подошла к ноутбуку на столе, вставила флешку. Экран ожил. Она открыла единственную папку. Внутри – несколько видеофайлов с цифровыми обозначениями. Выбрала последний по дате. Дважды щёлкнула.

Качество было плохим, картинка прыгала, залитая зелёным светом ночного видения. Сначала – тряска, бег, крики. Знакомый голос Сергея, отдающий приказы. Потом – интерьер разрушенного здания. Лицо Лидии мелькало в кадре на секунду – сосредоточенное, бледное. И вот он, тот самый зал. Камера замирает, упираясь в дверной проём.На экране разворачивалось то, о чём Настя читала в дневниках и сводках, но никогда не видела. Живое, дышащее, ужасное.