Ради тебя. Книга вторая
Глава
Эта книга родилась не в тишине кабинета – она росла среди разговоров, споров, сомнений и той самой веры, которая не даёт опустить руки, когда кажется, что сил больше нет.
Я хочу сказать огромное спасибо Вере Парфёновой
Бартовой – поэтессе, чьё слово стало для меня не просто вдохновением, а настоящим компасом. Вера, ты была рядом в самые трудные моменты, поддерживала, когда текст не шёл, и верила в историю. Твоя тонкая душа и твой поэтический взгляд на мир помогли этой книге обрести глубину, а мне – не потерять себя на этом пути. Спасибо тебе за свет, который ты зажигаешь вокруг.
Отдельная благодарность – Наталье
Биктуловой, врачу-кардиологу, блогеру и просто замечательному человеку. Наталья, твои профессиональные советы и та душевная щедрость, с которой ты делилась своим временем и опытом, сделали эту книгу достовернее, а меня – увереннее. Спасибо, что была рядом, когда требовалась точность, и оставалась человеком, когда нужно было просто тепло.
Спасибо вам обеим. Без вас эта история была бы другой. А может, её и вовсе не случилось бы.
Андрей DJ Арктический
Данное литературное произведение является художественным вымыслом. Автор создавал мир, персонажей и сюжетные линии, руководствуясь творческим замыслом, а не намерением отразить чью-либо реальную жизнь или конкретные события. Несмотря на то, что в книге могут упоминаться реально существующие города, организации или исторические периоды, все происходящее в ней действия и её герои – созданы воображением автора. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или ушедшими, или с реальными событиями следует считать непреднамеренными и случайными.
«Я найду эту наглую сволочь!
Где и кто бы она ни была!
Ранним утром иль в тёмную полночь,
Отыщу два кровавых крыла!
Только ты лишь живёшь в моём сердце,
Место там для любви навсегда!
Сможешь и от беды отогреться
У тепла родного огня!»
Вера Парфенова Бартова «Песнь Насти»
Глава первая
Три месяца – это как плотная, непрозрачная плёнка на стекле. Мир с той стороны доносится искажёнными силуэтами и приглушёнными звуками. Настя жила в этой плёнке. Дни в госпитале текли, как густой сироп, а вечера в пустой комнате замирали в звенящей тишине, которую она научилась не замечать.
В один из таких вечеров, когда темнота за окном стала абсолютной, а тиканье часов на стене отдавалось в висках монотонным пульсом, она подошла к старому письменному столу. На нём, в строгом, почти ритуальном порядке, лежали немые свидетели её новой жизни: карта с паутиной кровавых отметок, снимок УЗИ, прижатый под стекло, и странное белое перо, лежащее на чёрном бархате.
Но сегодня её рука потянулась не к ним. Она открыла верхний ящик и вынула толстую, потёртую тетрадь в тёмно-синей обложке. Дневник. Она не писала в нём последовательно – лишь выплёскивала в него осколки мыслей, когда становилось невыносимо. Поэтому даты в нём скакали, как битое стекло под ногами: сегодняшняя боль заставляла перечитывать вчерашний ужас, а записи месячной давности внезапно обретали новый, страшный смысл.
Она прикоснулась пальцами к перу – оно было холодным. Потом – к краю ультразвукового снимка. И только после этого, сделав глубокий, ровный вдох, она открыла тетрадь наугад. Её взгляд упал не на свежую страницу, а на запись от 17 декабря. Настя стала читать. Не с начала, а с тех фрагментов, что цепляли её сейчас, выстраивая разорванную нить памяти в причудливый, но единственно возможный узор.
Запись от 17 Декабря.
«Пустота не затягивается. Она затвердевает, как неправильно сросшаяся кость. Каждый день я просыпаюсь и на долю секунды забываю. Потом – удар под дых. Холодная простыня с его стороны, немое радио на кухне, его тапочки, всё ещё стоящие у порога. Я не убрала их. Пусть стоят. Пусть ждут.
Работа – единственное, что не даёт сойти с ума. Госпиталь теперь мой ковчег и моя тюрьма. Запахи – спирт, хлорка, гной и вечный пот – въелись в кожу. Я меняю бинты, ставлю уколы, улыбаюсь мальчишкам с обрубками вместо конечностей. Я научилась не видеть в них людей – только раны, которые нужно обработать. Иначе сойдёшь с ума. Я видела, как
это случилось с Валентиной Петровной, когда она получила похоронку. Её спасли, но глаза так и остались стеклянными. Иногда я ловлю себя на том, что смотрю в маленькое зеркало в ординаторской и ищу в своих глазах то же самое стекло. Его пока нет. Там до сих пор горит дикое, невыплаканное бешенство.
Кто-то должен платить. Но кому предъявить счёт? Не той ли белой твари, что пришла в наш двор на рассвете и ушла, забрав его с собой? Она говорила о выборе, о вечности. Но какой выбор может быть, когда нож приставлен к горлу всего твоего мира?
Я начала искать. Не знаю, что ищу – смысл, ответ, хоть какую-то нить. Вечера убиваю за компьютером, листая форумы, закрытые
паблики, архивы газет. Ищу аномалии. Чудесные спасения. Истории, где пуля отклонялась, мина не взрывалась, где один выживал вместо целого отделения. Я выписываю даты, имена, населённые пункты. Моя карта на столе в спальне постепенно покрывается кровавыми точками, и между ними проступает какой-то узор. Слишком много «везения» на одном участке фронта. Слишком много людей, выживших в абсолютно безнадёжных ситуациях, после которых вокруг них как будто выкашивало смертью – родных, друзей, сослуживцев. Как будто за спасение нужно было немедленно заплатить.
Изольда. Она видит то, что скрыто. Живёт на краю города, в полуразвалившемся домике у кладбища. Говорят, с ней опасно. Но мне уже не страшно.»
Запись от 19 Декабря.
«Была у Изольды. Её дом пахнет сушёными травами, плесенью и древностью. Не стала тратить время на предисловия. Рассказала про Сергея. Про то раннее утро, белую фигуру в сиянии, про ультиматум и его уход. Про то, что осталось только белое перо, обжигающее кожу.
Изольда долго молчала, перебирая костяные бусины на шнурке. Потом взяла мою руку, перевернула ладонью вверх и провезла по ней сухим, шершавым пальцем. Мурашки побежали к локтю.
– Ты не ищешь мужа, дитя, – проскрипела она. – Ты ищешь ту, что его взяла. Она не ангел. Ангелы не торгуются. Она – древняя сущность, созданная из остатков сотворения мира. Она – как первый обман. Её мир – тишина и холодная вечность. Наш мир – боль, любовь, память – для неё шум, помеха. Но она жаждет этого шума. Как пьяница – дешёвого вина. Она вплетает в свою вечность сильные души, чтобы согреться.
– Как её найти? – спросила я, и голос не дрогнул. Внутри всё было сжато в ледяной ком.
– Её нельзя найти. К ней можно прийти по следу её сделок. Ищи не её. Ищи того, кого она только что спасла. Свежую рану на полотне судьбы. Там, где чудо обернулось для кого-то другого проклятием. Она всегда рядом с таким. Ждёт, чтобы забрать плату. Или… сделать новое предложение.
Она встала, кряхтя, и достала с полки завёрнутый в потемневшую кожу свёрток. Развернула. Внутри лежали три неровных чёрных камня, холодные на вид, и пожелтевший лист пергамента с выцветшими знаками.
– Это не заклинания. Это – якоря. На время. – Она сунула свёрток мне в руки. Камни оказались на удивление тёплыми. – Когда увидишь Белую Тень, раскидай их вокруг неё треугольником. Они на миг пригвоздят её к нашей реальности. Но откроют и тебя ей. Будет больно. Решай сама, когда рискнуть.
Я спросила, что она хочет взамен. Изольда усмехнулась, беззубым ртом.
– Я уже давно ничего не хочу. Мне просто интересно – сможет ли простая человеческая любовь разбить её ледяное высокомерие. Иди. Твоя любовь – твой щит. Пока ты помнишь и чувствуешь – ты для неё не перевариваемая.
Я вышла от неё. Камни жгли карман. В голове, вместо хаоса, впервые за три месяца выстроилась чёткая, страшная цель. Я не просто иду искать мужа. Я иду на охоту. И приманкой будет чужое горе.»
Запись от 15 Октября.
«Не знаю, зачем это пишу. Может, чтобы не сойти с ума. Или наоборот – чтобы окончательно понять, что я уже сошла. Сегодня утром меня вырвало. Просто так, от запаха кофе, который раньше обожала. Подумала на стресс, на нервы, на всю эту адскую карусель. Но внутренний голос, тот самый, что всегда знает правду, прошептал что-то страшное и неотвратимое.
Купила тест. Два. Третий, для верности. Все они сказали одно и то же. Две полоски. Неоспоримые, как приговор. Я беременна. Месяц, не больше. Получается, это случилось в нашу последнюю ночь. До того рокового утра. До неё.
Сижу на полу в ванной и смотрю на эти пластиковые палочки. Во мне нет радости. Только леденящий ужас и какое-то дикое, безумное буйство чувств. Он – там, в каком-то ледяном небытии с этой тварью. А здесь, во мне, живёт частичка его. Наша частичка.
Это не подарок судьбы. Это – заложник. Новый якорь, который бросает мне в ноги сама жизнь. И новая причина идти до конца. Он должен знать. Он должен вернуться. Он должен увидеть.
