Андрей Антипин – Житейная история. Колымеевы (страница 6)
Ещё больше удивилась Августина Павловна, вертя в руках подаренную сласть и с грехом разбирая буковки на золотистой бумаге.
– Пенсию, что ли, получили, Владимир Павлович? И когда Зинка-почтальонша успела?! – Старуха невинно пожала плечами. – Ишо в больнице, наверно? А чё? И в больнице выдают – на системы-медикаменты надо тормошить из стариков? Будь здоров какое предприимчивое государство! Даром помереть не дадут…
Уперевшись в колени костистыми, туго обтянутыми сухой кожей руками, старик задумался, пугая отрешённостью своего лица. Всю дальнейшую судьбу старухи, неотделимую от жизни и судьбы Колымеева, дни и ночи неустанных, одной ей ведомых раздумий, слёз и переживаний должно было окрылить или окоротить плюгавенькое, меньше мухи, словцо.
– Всё… – в глубокой тоске обронил старик; старуха ладошкой перехватила побежавшие в ужасе губы. – Всё хотел спросить: Чебун приходил?
Сплюнув в сердцах, старуха выдохнула из лёгких набранный в тяжёлом предчувствии воздух:
– А ты как думал?! В ту же ночь пришёл!
Колымеев постучал ногтем по столу:
– Вот так и оставляй молодух без присмотра…
Он поднялся, ладонью погнал к затылку белоснежные стружки на голове. И Августина Павловна робко подвинулась ему навстречу, уронив набрякшие жилами маленькие кулачки.
– Здравствуй, Гутя!
Стоя на фоне крестовины окна, они неловко обнялись и по-птичьи клюнули друг друга в бледные губы.
К сорока годам жизнь Колымеева накренилась: ни родины, ни флага.
Отец под Ленинградом лёг, а Палыч с матерью скочевали в Сибирь, куда давно звала-тянула тётка Агафья, отцовская сестренница. Приехали – два фанерных чемоданчика. Тётка работала в колхозе учётчицей, на скотный двор спровадила золовку. Села мать под коровье брюхо, а Палыча к заду коровьему приставили – ворочай лопатой изумрудно-жёлтые лепёхи… Под матрасом у матери лежало пять рублей. Он углядел это дело и не сдержался, умыкнул бумажку. С деньгами пришёл на базар, купил куриное яйцо, за Ворот-Онгоем разжёг костёрчик, сварил яйцо в железной банке и слопал… Умерла тётка Агафья, изнасилованная беглыми людьми, и на место учётчицы взяли Марию Колымееву. Не то чтобы сытнее зажили, но кусок хлеба и молоко не переводились. Тут Палыч прикончил четыре класса и двинул в город с колхозной справкой, а вернулся трактористом с хрустящей корочкой. Кое-какая копейчонка завелась в кармане, где раньше хлебной крошки не наскрести. В срок спровадили мать на пенсию, пригласили вечерком в сельсовет. Дойщицам за выслугу вручил Алексашка-председатель ленинские часы, а Марии – газетный свёрток. Дома сковырнули бумагу – рейтузы шерстяные. Хотела бежать, отчихвостить Алексашку при районном начальстве, да убоялась за сына. А там как пропасть навалилась, скрутило Марию в бараний рог. И жиром собачьим отпаивал Палыч, и таблетки приобрёл – специально в район смотался… Банка воды стояла на табуретке рядом с кроватью. Стала попивать, прятала фанфурики в снег, в поленницу. А он и так ничего: намучилась мать, хлебнула горького с горкой. И всё пока была жива, мало-мало придерживала его от ошибок:
– Ты, Вовка, стремись к людям поближе, не позорь мои седые волосы… Первым делом ступи в кансомол. «Кансомо-о-льцы, дружные ребя-я-та!..» – поднимала пьяным голосом, но, как бродягу в подворотне, её тут же забивал кашель. – Им счас… все пути-дороги открыты… Потом женися, выбери себе каку-нить… активиску, а то так и будешь болтаться, как коровий шевляк в проруби… Уж она тебя обуздат, чтоб не ерепенился. Уважаю таких! Как пойдут языком чесать, дак слушать сладко… Потом сам в партию ступи… Хотя куды тебе в партию, пролетарий сраный…
Мотал на узкий юношеский ус Палыч, а как схоронил старуху, так решительно поменял выработанный покойной жизненный курс. В то время и страна становилась на новые рельсы, перевёл Хрущёв историческую стрелку. Пять лет отслужил Палыч в Монголии, а сразу после армии схлестнулся с инженеркой из города, избу родную заколотил. Пожил по уставу с первых дней, да головой пошевелил… Закатился в Ворот-Онгой, распоясался:
И чихвостили его тридцать раз на тридцати коллективных собраниях, и бивали по пьянке рогатые мужики… Наконец, попросили из колхоза. Подался сокол на гипсовый рудник, поспевая наперёд злой бумаги, которую Алексашка выслал директору карьера.
Директор не поворотил морду набок, посадил на бульдозер в цех погрузки. Подались в руки рублишки, благо вкалывать был горазд. А где деньги, там и… Не успел дух перевести после разгульной воротангойской жизни, как пять раз женился да десять развёлся. Уже и волос полез из башки, яйцом проклюнулась на макушке лысинка. Сорокалетие справлять не стал, ибо всё меньше тянуло на выпивку, чернота мыслей обсела душу, как стая ворон столовскую помойку. Вот и окружающие вроде бы со смешком стали называть его Палычем, а сопля малолетняя всё чаще кликала «дядькой». Прогнал Палыч от себя последнюю шушеру, выбросил пустые бутылки, вымыл ноги и лёг спать. Но червячок завёлся, точил ходы-норки для болезненных думок.
Как-то зашёл в пивнушку (завезли свежее пиво), за одним из столиков хищно выхватил взором незнакомую привлекательную женщину. Молочно-белая пена лопалась в её отставленной кружке тысячами пузырьков. Кепчонку набок:
– Спиваемся в рабочее время? А то давайте встретимся вечерком в свинарнике – я буду с газетой «Правда» в руках…
Но подняла незнакомка лицо, выхлестанное, как моросным осенним дождём, горевым горем, – и словно ведро бутылочного стекла ссыпали ему за шиворот.
– Я два дня тому сына отдала в землю… – Сказано было просто, как старому знакомому. – Семнадцати не было. Водитель тронул машину – Алёшка вылетел из кузова. Убился о бортик… Судиться подзуживают, да я не хочу нисколько. Нужно! Парня не воротишь всё одно, а я отродясь даже в свидетелях не была… А ты мне такие слова…
Бочком, комкая кепку, уходил Палыч из пивной, сломленный в своей холостяцкой бесшабашной крепи, после которой нет возврата к прежнему – только вперёд, к светлому будущему.
На годовщине со дня гибели сына Августины Павловны объявился, прежде разузнав про житьё-бытьё наборщицы из районки. Оказалось – дважды земляки, оба из-под блокадного Ленинграда, только Августина из Харагиничей – четыре версты ходу от него… Хохмили в курилке мужики:
– Куда тебя, Колымеич, потянуло! Ну давай устремись к этой величине, вместе будете передовицу складывать!
Шёл как на казнь: кто же знает, как встретит его Августина, когда в пивной виделись да пару раз на улице. Правда, с памятного дня Августина, улыбаясь кратко, здоровалась первой, но ведь не станешь принимать это на свой счёт…
На трельяже, рядом со стопкой водки, с черно-белого портрета глядело юношеское лицо с чёлкой, гладко зачёсанной вправо.
Августина вышла из кухни со стопкой тарелок – и не удивилась, как будто с часу на час ждала. Всё-таки оговорила ситуацию со своего, женского, бока:
– Вот уж на кого бы не подумала! Ну проходи в зало, что встал?!
За столом – корреспондент газеты Сашка Сапожников; редактор Аширов; Даниил Андреевич, директор рудника; Алка Шелихова – эта больше хвостом вертит; косая баба… Притулился с краешка. Августина сообразила, поднесла штрафной; заглотил и стал осматриваться на вражеской территории.
– Сталин болел, перед смертью уже… – рассказывал Аширов, отирая платком жирные красные щёки. – Двадцать четыре часа в сутки не выходили из редакции… Помнишь, Гутя?
Отставив от стола табуретку, она сидела в отдалении от поминальной тризны – со своим горем.
– Да помню! И дневали и ночевали в типографии…
– Августина помнит. Мы с ней хлебнули мурцовки! Каждые три-четыре часа новые сообщения о состоянии здоровья вождя… Из столицы в область, оттуда – в район… Само собой – тайно, закрытые каналы. Вот каждые четыре часа новый выпуск с последними новостями… Ты-то не помнишь, Сапожников!
– Я тогда ходить тренировался.
– Ты не помнишь, – подтвердил Аширов. – А мы с Гутей помним. Мне как редактору из района: так, мол, и так, – а уж я с листочком в типографию – Гутя с девчонками набирают…
– Плачем, а набираем… – Августина сделала Сашке знак, чтоб обносил по рюмкам. – А ведь не знали тогда, сколь он обиды нанёс людям. Откуда было знать правду?
– Неоткуда…
– Мы и не искали правды, – полез в карман за куревом Даниил Андреевич. – Если разобраться? Одна правда была, о другой и подумать не моги. Если бы кто сказал: тут, ребята, подвох! – так задумались бы. А так…
– Свинцовый набор, в пыли всю дорогу… А надо – куда денешься? И жалко, главное, было. Не за деньги – а по состоянию души жалели… Как щас помню, что сидим, плачем с девчонками…
Заскрипел зубами охмелевший редактор:
– Я-то не плакал – по прошествии лет могу признаться! Тоже, не пустое ведро – голова была на плечах, понимал уже кое-что…
– Ну-ка, Гавриил Викторович! Ты меня извини, но такие слова… Хоть и не прежнее время, а всё одно воздержись, пожалуйста…
В разгар поминок через стол, цепляя тарелки с салатами, полез к Палычу крепкий на морду мужик с крупным носом. Он давно не сводил с него бычьих глаз.
– Интересуюсь: на какой именно должности состоите в редакции? Сотрудник отдела писем? Сторож-истопник?! – И потянулся к горлу Палыча широкой клешнёй.
Не дали разгуляться, осадили буяна.