Андрей Антипин – Житейная история. Колымеевы (страница 8)
– Годы мои годские! Там зола выгребена в печи? Угорим… А-а, к чёрту всё!
– Выгребена, Гутя, – поспешно отозвался старик.
– Ты мне скажи одно, не трави, Христа ради: на выходные отпустили, что ли? Я не пойму… Ну?!
– Совсем, Гутя!
Старик приковылял в прихожку, сел на уголок лавки.
– Очки не сломай.
– А?
– Очки положила где-то здесь, дак не сломай!
Старуха вспомнила и сходила за чайником, включила конфорку, сетуя, что даром топилась печка и теперь «сколь намотает на счётчик – неизвестно».
– Интересно девки пляшут – по четыре штуки в ряд… Уколы-то все проставили? А то я позвоню…
– Все. Обстоятельно ремонтировали! Алганаев по имени-отчеству со мной, другой раз за руку поздоровается…
– Хорошо, – согласилась старуха. – Но знаешь, как бывает? Скажут: жив-здоров Иван Петров – а лишь бы с глаз долой…
После чая старуха стояла в прихожке с кошёлкой в руке.
– Чем кормить-то тебя? Отощал! Рыбки хошь, м-м?
– Блины же есть?
– Это когда поллитру взял?! Раньше и чекушки хватало…
– Когда это было? – Старик напряг память, но пришёл к выводу: – Всегда ещё бегать приходилось!
Щемяще билось солнце в окне; старик щурился от света. Щурилась и Августина Павловна, но от другого светила, которое, сообразно с её жизнью, то заходило за тучку, то сияло в воздушной синеве. Ей предстоял торжественный момент, она его дождаться не чаяла: идя сейчас по улице и заходя в магазины, всем встречным-поперечным утрёт старуха носы, сообщая, что старик «жив как никогда» и «дай бог вам так»…
– Соседей придётся звать, как думаешь? – Старуха покосилась на бутылку, которая всё ещё стояла на столе. – Вдвоём-то не осилим.
Палыч нынче был хозяин. Велел позвать Ларку с Борькой, старика Чебуна, Мадеевых… Намекнул, что неплохо бы и учительницу.
– Дак бутылки мало! Одна цыганка пьёт, как чайка. Глыт, глыт, – и не пьянеет! Вот тебе и сухостоина!
– Ну, две бери! Две-то завсегда лучше одной, Гутя.
– А денежки? Пенсия когда-а ещё?! – Августина Павловна решительно громыхнула дверью.
Горе – это волна без часов прилива и отлива.
Вот и у старика Колымеева было горе. Случалось, что оно затихало, а вскоре наваливало – лишней рюмкой, колким словом, косым взглядом…
– Пустым стручком жись прожил! – горевал Палыч. – А в пустоте – какая надежда? Так, одно эхо…
Сыскались, верно, родственники через тётку Агафью, так, седьмая вода на киселе. Он их называл – племянники. И уж как они вызнали о нём, но однажды наехали – здоровые и весёлые, мордами – в колымеевскую породу. Судомеханиками работают на корабле в Приморье, зашибают прилично, пока холостякуют.
– Главно, на всяких там шаляв рты не разевайте! – строго учил Палыч, а они, дурачки, посмеивались. – Жись, племяши, во здесь вот держать надо!
И указывал на сильный ещё кулак.
А племяши опоили его вином да укатили. Открытки одно время слали поздравительные, и Палыч ответно делил деньги с получки, а потом и с пенсии. Но как бзыкнули сбережения и шиш пророс в кармане, замолчали и племянники, завалящего письмеца не пошлют старику ко святому дню.
– Пиво ко-ончено, ресторан закры-ыт! – привыкнув валить правду в глаза, хрипло кричала старуха, бывая навеселе.
Старик вздыхал, но не принять старухиной правоты не мог.
– А ведь и у нас, Гутя, могли бы пойти детишки, если б в своё время шель-шевель! – пьяненько грустил Колымеев.
Старик переживал одиночество в огороде под черёмухой.
– Эх, Колымеев ты мой, Колымеев! – без слёз причитала Августина Павловна, наблюдая из окна сутулую фигуру. – Носки одел ли?
И вот однажды зимой ещё с порога прокричала первая телеграмма.
– Ну, закрутитесь теперь, хлебнёте мурцовочки! – в адрес зятя с дочерью прокаркала Августина, тут же собрала сумку и упорхнула к дочери в Усть-Илимск.
И пошло-поехало, несколько внуков выскочили на свет, как из стручка горошины. Летом сопливая шайка-лейка объявлялась в стареющей обители Колымеевых.
Довольным кочетом бродил Палыч по двору, шаркал ногами: дед да дед.
– Полная катавасия у тебя в хозяйстве, Колымеев! Лежали бокорезики на крыльце тридцать лет, а теперь найди их у этой бражки…
Старик шастал от кладовки в огород и обратно без дела, дабы лишний раз удостовериться в том, что внуки неотступны от него. Он любил их чистой любовью, не разбавленной другим чувством. Эта любовь не кичилась, со стеснением заняв в детской жизни скромное место и больше смерти страшась, как бы ей не щёлкнули по носу.
В этой своей боязни навредить Палыч готов был за всякое баловство целовать в маковку детей, и старуха опасалась, как бы старик не испортил дела:
– Чё ты… как этот?! Дал бы мешалкой куда следовает! Я дак, примерно, нисколь не робею на этот счёт…
И со шнуром кипятильника наступала на пугливо сбившихся в стайку проказников.
– Змеи! Фашисты! Всю малину изурочили! Хотела сварить к Спасу, а они… У-у! Кто первый в малинник залез?! Ну, вот вам, а не варенье! – собрала в кукиш три пальца.
Но ударить, опустить грозное оружие на тонкокожего ребёнка старуха не могла.
– Твоя работа! Вот кого пороть-то надо!
Нечем было крыть старику: два бидончика минувшим утром, пока старуха ползала в комхоз оплатить энергию, нащипали с ребятишками ради эксперимента.
– Ешьте, мужики, ешьте! Бабка себе на базаре купит! – кривясь лицом, передразнивала старуха.
На защиту ему выступала Полина, мягко смотрела всегда, будто влажными тёмными глазами, движением головы сметая с плеча тугую, но заметно редеющую косу, говорила надсадным хрипотком, и слова гуляли в её устах, как ветер в пустой рюмке:
– Да ладно, мама. Много ли они у тебя съели, а ты уже и шумишь на дядю Володю.
Младшенькая, Лида, такая же чёрная, как и мать, вцеплялась:
– Правильно: мать старалась-старалась, а всё насмарку! Ты, Поля, зря их защищаешь в этот раз. Дед, конечно, мог бы и удержать. Сколь они у тебя, мать, сдёрнули с куста? Много, нет ли?
– Подходяще попользовались услугами! – давала справку старуха. – Спасибо, ростила-ростила…
Мелко сеял ресницами старик, а Августина Павловна демонстративно ускакивала в дом – лежать на диване и пугать отрешённым лицом.
– Все люди как люди, а эти… на блюде! – выносила окончательное решение по малинному делу.
С отъездом внуков дом словно умирал. Сухая крапива у плетня шелестела суше, зряшно наливалась сладостью малина, а вечера были длинные и безрадостные.
Злее бился над черёмуховым кустом винт махорочного дыма.
– Эх, жись! – шуршали раскурки из вчерашней газеты. – Хреновая ты какая-то штука. Упущенье сделал главный конструктор: слёз много, а сухого в магазине мало…
– Как там Костя с Валюшей? – когда внуки оперились, всё томил Колымеев старуху, не в духе являвшуюся с переговорного пункта. – А Игорёк, а Сёмка?
Про Полину, любимицу свою погибаемую, и заикнуться боялся…
– Пусть с родителями живут! – обыкновенно отмахивалась Августина Павловна, что должно было означать: живут себе, стали взрослыми, мы им не нужны.
Вечером в доме Колымеевых – застолье. Накрыли в зале и стали ждать гостей. Палыч побрился, над тазиком ополоснул шею и голову (старуха поливала из кружки), надел свежую рубашку. Поверх рубахи пришлась старенькая, но ещё добротная – с горловиной уголком – шерстяная безрукавка, от долгих лет носки ставшая пушистей и мягче. Безрукавку старик надевал в исключительных случаях, да и тщательная процедура с мытьём и гардеробом совершалась точно перед важной официальной встречей.
Старуха с иронией наблюдала за ним, комментируя происходящее:
– Надухарись, ага! Ой, любит одеколоном мазёкаться! Переводит только…