Андрей Антипин – Житейная история. Колымеевы (страница 7)
– Остынь, Чебун, надоел хуже смерти! – пригрозила Августина; мужик засмеялся дурковато и сел. – Не смей проводить в моём доме своей политики! А то я, знаешь, быстро…
– Действительно, Сергей! – прикрикнул Аширов. – Ты на поминках, по-моему, а не… Ну-ка, приведи себя в порядок!
Когда разошлись гости, как на аркане утянув за собой Чебуна, который всё порывался замутить драку, – в кухне, среди беспорядочно сваленной грязной посуды, нашла коса на камень. Жёлтая лампочка, засиженная мухами, освещала две сгорбленные фигуры, уголками табуреток приткнувшиеся друг к другу.
– Оно бы не мешало, конечно… – отвечала на его намёки Августина. – Но, опять же, у мужа родного ноги не остыли, сына только проводила, а тут на тебе! Не-е, Владимир Павлович, погодить нам нужно с тобой, дружок, а то нагородим сдуру…
Через месяц всё с тем же фанерным чемоданчиком заявился опять. Была осень, только откопались, и Августина намывала в ведре свежую картошку. Возле окна, поставив маленькие ноги на поперечинку табуретки, сидела косая баба, которую Палыч видел на поминках.
– Какая у тебя крупная картошка, Гутя! У меня в тот год такая же была, а нонче одни балаболки…
– Хватит тебе, Саня! Куда тебе одной? Меня также взять. Много ли нам надо теперь?
– Так-то оно так, да только не всё одно – крупную чистить или мелочь… Ты зо́лу кидаешь?
Не успела ответить Августина – не брякнув щеколдой, нарисовался нежданный гость. Саня мигом оценила обстановку здоровым глазом и вскинулась. Августина осадила:
– Сиди, Саня!
Палыч посчитал рвение, с каким Августина уговаривала Саню остаться, полезным для себя знаком, степенно прошёл в новых носочках по чисто выстиранным к зиме половичкам, чинно поставил на стол вино.
– Пойду, Гутя, – мельком глянув на бутылку, отнекивалась Саня. – Печь протоплю, да в шесть Валюху из школы встречать – боится мимо чебуновских ходить из-за собаки…
С Саниным уходом Августина излишне рьяно заворочала в ведёрке мешалкой. Она догадалась о цели его визита и, не то польщённая, не то разгневанная этой целью, с заметным борением в душе этих двух чувств наконец вытерла руки о фартук и, буркнув, чтобы шёл в зал, не стоял истуканом, забрякала дверцами шкафа…
С третьей рюмкой развязался язык – пошёл чесать, как Алексашка-председатель на собрании:
– Зарплату аккуратно получаю, плюс премиальные! – Палыч подумал, чем бы ещё можно было уверить в своей надёжности, и брякнул: – Опять же, на чёрный день кладу в сберкассу… А вы? Так и живёшь… живёте?
– А чего мне? Я хошь столь не гребу, как некоторые, а с протянутой рукой не побираюсь…
Метнула камешек.
– А я ить давно к тебе приглядываюсь, Гутя! – ахнул Палыч, не в силах больше терпеть эти шашки-поддавки. – Хорошая ты женщина. Ничего, что я так, по-свойски?
– Дак чё? Слежу за ситуацией пока что…
– Ага! Давно, говорю, приглядываюсь…
– То есть капитально устроиться хочешь?
– Но.
Вдова невинно бровью повела, а уж он сбегал в сенцы за чемоданом.
– Вот носки… три… не, вру – четыре пары!.. Две сменные рубахи, кальсоны…
– Кальсоны?!
За хозяином вылетел чемодан – только фанерки затрещали.
– Туда тебе и красный путь, кот паскудный! – стукнулся кованый крючок.
Палыч потрогал ушибленную голову – с голубиное яйцо вспухла шишка.
– Вот же, накаркала мать! Та ещё активистка попалась, хрен ей в душу, два в печень…
В чемодане таилась бутылка красного – энзэ, а в парнике при свете спички отыскалась пара жёлтых огурцов… Скоро опьянел, развалился на крыльце, подпёр дверь ногами.
– А я ей подарок привёз! – орал Палыч, стуча в дверь. – Да знаешь, ты кто после этого?!
Всякий раз, как стук становился настойчивей, Августина выбегала в сенцы – ругаться через выставленное в раме стекло. Стекло убиралось для отдушины, вместо него натягивалась сетка от мух. Но через сетку – ругайся сколько влезет.
– Женишок, а женишок?! Вынь-ка деньги из кишок! Мне – деньгу, тебе – кишку: вот и польза с женишку!
– Не-ка! – глупо хихикая, задирался Палыч. – Летошний снег ты с меня получишь! А то размечталась на дармовщинку: и зарпла-ату, и пре-емию…
Долго дрожала оконная занавеска.
– Ступай-ка, Владимир Павлович, домой по-хорошему… – застыла – бирюзовая, в цветках.
«Алкашка! – себе в оправдание охаял Палыч. – Ты меня на гвоздь поддеть хотела, как кошёлку какую, чтобы пользовать в своё удовольствие, а я не дался… Не-ка, не дался Колымеев!»
Он ещё раз постучал. И, на удивление, ему открыли…
Чебун громко высморкался. Он битый час поджидал соперника у ворот.
– Села муха на стекло, а Ивану в рот стекло! Ну-ну.
– Господи, дай нам, грешным, и деточкам нашим…
– Ну вот, – поморщился Палыч, стыдливо отстраняясь от старухи. – И сразу причитать!
– …и деточкам детей наших…
– Гутя?!
– Эх, Колымеев ты мой, Колымеев…
Под чистым небом пришёл Палыч, а вот накрутило в вышине, наволокло иссиня-серых облаков. Они стремительно бежали в сторону гипсовой горы, падая за ней, как мокрые простыни с лопнувшей верёвки. В огороде, на оттаявших грядках, копошилась парочка скворцов, выискивая длинными клювами сонных весенних червей, громко, во весь птичий голос, ратуя за мир и согласие на земле…
«Кому согласие и понимание, а кому в клюве сидеть!» – относительно противоречий жизни помыслил старик.
Августина Павловна тоже выглянула в окно, да и плеваться: одинокой грудой валялся на грядах уголь.
Тихо пел перемотанный пластырем приёмник. Просыпаясь, Августина Павловна бежала в кухню врубить радио: «Всё живая душа!» Приёмник от старости ворчал, хрипя и стреляя электрическим нутром. Обычно одного тычка хватало, чтобы сквозь яростное дребезжание ностальгически позвался «Маяк». Но и, откашлявшись, приёмник справлял свою работу неважно. Если передавали музыку, то слышно было лишь мелодию, ибо слова покрывал треск. Хорошо, если крутили русские народные песни, которые Августина Павловна знала назубок и могла бы подхватить с любого коленца, напойте мотив. С новыми дело обстояло хуже; не понимая толком слов, старуха кляла поседевший от пыли приёмник, называя его «бессловесная мула», а заодно поносила современных горлодёров. С годами слух у неё притупился, поэтому колёсико громкости раскручивалось до отказа. Радио жило словно бы отдельно ото всех. Оно то могло замолчать внезапно, и старуха крестилась: «Ну слава богу, замолкло!» – а то вдруг ни с того ни с сего воскресало и, вспомнив, что с накрученным колёсиком ему дали полную волю, ужасающе дребезжало. «А-а, чтоб тебя! – как ветром, подкидывало Августину Павловну. – Как ш-ш-шурану щас в печку!»
– А сейчас хор… хр! хр!.. по многочисленным просьбам жительницы… хр! хр!.. ской области исполнит русскую народную песню «Ой, мо… хр-хр!» – вещал тоненький голосок дикторши, но когда он пропал, старуха стала вертеть колёсико.
– Пой, кому говорят!
Только потом Августина Павловна догадалась, что укрутила колесо в другую сторону. Погнала ногтем обратно. И захрипело-завыло из запорошённого серой пылью зева:
– Недопили… – пояснил старик.
Августина Павловна потерянно воскликнула:
– Я какая в молодости певунья-плясунья была! Скажут: «Сделай, Гутя!» – и спою, и спляшу! И куда моё здоровье делось? Нонче как гвоздь проглотила. Не знаю, что-то будет, Колымеев…
Ждала Августина Павловна слова от старика, а в ответ молчок. И, только выйдя в сени набрать из фляги воды, углядела на гвозде больничную сумку Колымеева… Скособочился от боли и обиды рот. Забыв про чайник, вбежала с сумкой в руке – как воришку, за шиворот приволокла, – швырнула в ноги:
– Это ты что же удумал – в гроб меня вогнать?!
Нутряной камень, укатившийся с приходом Колымеева в печёнки, снова подоткнул снизу горло – застрял в груди вздох, темень в глазах. Закрыв лицо руками, старуха убежала в прихожку…