Андраш Тотис – Детектив и политика 1990 №4(8) (страница 49)
Он находит какую-то арабскую станцию и, кривляясь, громко объявляет: "Жена Циона просит передать для него "Песню про хрен" в исполнении известной певицы Фархи эль-Куси".
Остальные с восторгом ждут продолжения. Авраам под заунывную мелодии, дрожащую на одной ноте, прыгает вокруг шеста, виляя задом и имитируя танец живота. Шуки и Цвика одобрительно хлопают в ладоши, а Ури хохочет так, что чуть не падает с койки. Цион поправляет очки, возмущенно сплевывает и, отвернувшись, бормочет что-то себе под нос. Это только увеличивает общее веселье.
Запыхавшийся Авраам садится рядом с Ционом и толкает его в плечо.
— Эй, Цион, ты что, обиделся, что ли? А?
— Оставь его! — не выдерживаю я.
— Да что на тебя, дурака, обижаться! — Цион поворачивается к Аврааму. — Я тебе в отцы гожусь! Язык у тебя грязный, вот что я тебе скажу!
— А что я такое сказал? — выпячивается Авраам. — Это про хрен, что ли?
— У верующих про это дело говорить нельзя, — вступает Шуки. — Они все в темноте делают и через простыню.
— Как это через простыню? — удивился я.
— Есть такая простыня с дыркой, — поясняет Шуки. — Женщина накрывается, а он туда…
— А зачем нужна простыня?
— Потому что нельзя верующему еврею на голую женщину смотреть. Запрещено.
— Точно, — добавляет Эзра, — так в Торе записано!
— … поэтому они в простыне дырку и делают, — заканчивает Шуки.
— Брось заливать! — вопит Авраам. — У меня отец верующий, и все у них с матерью, как у людей. Я у нас в доме ни одной дырявой простыни не видел. Все целые!
— Да хватит вам! — Цион вскакивает с койки. — Что вы мелете? Тьфу на вас, тьфу, тьфу, тьфу! Безбожники! А ты, — он поворачивается к Шуки, — как тебе не стыдно? Э-эх ты, какая простыня, какая дырка? Да я… да мы…
Он огорченно машет рукой и выходит из палатки.
После обеда мы снова лежим. У приемника подсели батареи, но он еще держится. Несколько дней нет газет, и без них мир суживается до радионовостей, врывающихся в уши каждый час. Я уже выучил наизусть все рекламные песенки. Сон не идет. Опять лезут мысли о прошлой жизни. Жизни или жизне? О ком — о чем, дательный падеж. Или винительный? Господи Боже мой, я теряю русский язык! Какое ударение, склонение, спряжение, какой синоним? Куда пропадают слова, с которыми прожил всю жизнь? Я уже и сам не замечаю, как разговариваю одновременно на двух языках. Доктор вот читает Бабеля, чтобы не забыть русский. А я? Газеты — на иврите, книги — на английском. Русские книги не покупаю, да и те, что у меня есть, почти не перечитываю.
Когда я уезжал из Москвы, передо мной в таможне проверяли библиотеку пожилого интеллигентного еврея. "И куда вы все это везете?" — спросил таможенник. "Дети будут читать!" — уверенно ответил пожилой. Теперь я знаю, что он ошибался. Дети читать не будут. Да и мы-то уже не вернемся к этим книгам, которые когда-то составляли чуть ли не смысл и основу нашего существования. Как это ни парадоксально звучит, но, став народом Книги в Израиле, евреи здесь же, в Израиле, перестали им быть.
— Эй, Ури, — просыпается Авраам, — сгоняй в "Шекем" за "колой", а?
— Сам сгоняй! — отзывается Ури, и на этом беседа заканчивается.
Авраам с трудом разлепляет потрескавшиеся губы и вожделенно облизывается.
— При такой жаре, — рассчитывает он, — : бутылка "колы" в Эйлате сейчас 300 лир может стоить! А туристы, знаете, сколько платят? Три доллара за бутылку!
— Потому что они фраеры, вот и платят, — бросает Шуки. — Я бы на их месте не платил. И чего они вообще сюда лезут? Из своего Техаса приезжают на развалины смотреть. На пустыню. У вас, говорят, такая замечательная пустыня! Камней им в Америке не хватает. И песка. Так я бы им отдал. Берите!
— Опоздал ты, парень, — вворачивает Цвика. — Бегин уже все отдал — и камни, и песок! Только не американцам — они хоть заплатили бы, — а египтянам! От этих мы не только денег, но и спасибо не дождались!
— Ладно, хрен с ней, с "колой"! — отступает Авраам. — Давайте хоть кофе попьем!
На семь человек у нас одна пластмассовая чашка без ручки, захваченная из столовой. Кто пойдет ее мыть?
— Города! — предлагает Ури и первым начинает. — Афула…
Эту игру я помню еще с детства. Каждое название города должно начинаться на последнюю букву предыдущего. Как-то я рассказал об этой игре ребятам, и с тех пор мы стали разыгрывать все, что можно: от мытья посуды до дежурства у ворот. Проигрывает, естественно, тот, кто не может придумать названия на заданную букву.
— Ашкелон! — продолжает Цвика, и эстафета переходит ко мне.
— Нетания! — перебрасываю Циону.
— Яффо!
— Офира!
— Акко!
Авраам замялся, сопит и ерзает на койке.
— О-о-о… э-э-э…
— У-у-у! — дразнит его Ури, и все хором кричат:
— Ав-ра-ам, лех л'шам![25]
Авраам плюет и идет мыть чашку.
Варка кофе — это особый ритуал. Вначале наполняется водой эмалированный финджан. От одного этого слова уже пахнет кофе. Потом финджан ставят на специальную газовую горелку: пузатый баллон с металлической "лапкой". Шипит газ, подкручивается ручка, зажигается огонь, и все зачарованно рассаживаются вокруг. Когда вода закипает, на глаз засыпается не меньше трехсот граммов кофе и полпакета сахара. Так получается гремучая смесь, которую здесь называют "боц". Горелку всегда прихватывает из дому кто-нибудь из резервистов. На этот раз — запасливый Сильвио.
Единственная чашка идет по кругу, как трубка мира.
— Мужчина должен быть, как кофе — крепок, сладок и горяч! — залихватски скандирует Цвика и вздыхает. — Так Рути говорит.
— Ну, чего у вас с ней? — интересуется Эзра. — Когда свадьба-то будет?
— Какая там свадьба? Поругались мы.
— Поругались-помирились! — чашка переходит к Шуки, он держит ее за донышко, покуривая сигарету. — Мы с женой каждый день ругаемся, а вот скучаю по ней. На прошлой неделе два дня дома был — два дня ругались, а сейчас опять домой хочу.
— Еще чего! — вступает в разговор Цион и отмахивается от табачного дыма. — Мы все уже по одному разу были, и Сильва вон еще не вернулся.
— А что мне Сильва? — вскидывается Шуки. — Плевать мне на него! Чего это я две недели без отпуска буду?
— Тебе бы в советской армии послужить, — говорю я. — Ты бы вообще забыл, что такое отпуск.
— А сколько дней там дают? — интересуется Ури.
— Могут вообще не дать.
— Это как же?
— А так. Будешь два года служить и ни разу домой не съездишь.
— Вот это да! — ахает Авраам, и все переглядываются.
— А если очень повезет, — продолжаю я, довольный произведенным эффектом, — может, один раз и получишь отпуск на две недели. И все.
— И все! — повторяет за мной Авраам.
— Там тебе не Израиль, где все в часе езды от дома. Пошлют на север или на юг — пять часов лету до дома, понятно?
— А в резерв там на сколько берут? — спрашивает Шуки.
— Ни насколько. Отслужил свои два года, и кончено. Может, раз в пять лет на какие-нибудь сборы позовут дня на два.
— В Израиле положение другое, — говорит Цион. — Тут без резервистов нельзя.
— Конечно, нельзя, — соглашается Шуки. — У срочной службы на одного солдата по десять офицеров и по три генерала. Если бы не резервисты, тут и воевать бы некому было.
— А я бы поменялся, — тянет Авраам. — Чтоб два года без отпуска отслужить — и кончено! И ни в какой резерв больше не ходить.
— Еще чего, — хихикает Ури. — Два года без отпуска? Да я бы уже сто раз сбежал из такой армии!
— Слушай, Арик, — Цион заводится на любимую тему, — а как в русской армии дисциплина, а?