Андраш Тотис – Детектив и политика 1990 №4(8) (страница 48)

Я опешил.

Отец почесал за ухом и, опершись локтем о стол, забарабанил пальцами по лысине.

— Это наша страна, — сказал он. — Я за нее сражался, и меня контузило. Если бы не началась кампания против "космополитов", я дослужился бы до полковника и получал бы сейчас военную пенсию, как Бобиренко из отдела кадров. Есть антисемитизм. А где его нет? Скажи мне, где его нет? И ничего, живем не хуже других. Ты поступишь в техникум, потом в институт. Что тебе антисемитизм! Подготовишься и поступишь. Нечего себе голову всякой ерундой забивать.

У нас дома говорили только по-русски, но было несколько слов на идише, смысл которых я рано научился понимать. Эти слова всегда произносила мать, и у нее они звучали таинственно и сурово. "ГЕНУК!"[21] — строго говорила мать, и отец проглатывал недоговоренную фразу, как будто наткнувшись на невидимую стенку. "ГИБА-А-КУК!"[22] предназначалось для привлечения отцовского внимания к тому, как я делал домашние уроки, или к мелким пакостям, необходимым для самоутверждения. И, наконец, "АЗОХЕН АЗ ВЕЙ!"[23] сопровождавшееся вздохом и скорбным поджатием губ. Если рядом находился отец, он всегда добавлял "пел соловей" и смеялся.

Просматривая газету, отец любил делать вырезки или пометки. Когда я заинтересовался Израилем, перед моими глазами замелькали сообщения о "новых происках израильской военщины" и "сионистских провокаторах из Тель-Авива", а красным карандашом были отчеркнуты статистические данные о самоубийствах тех немногих советских евреев, которые доехали до Израиля. Об уехавших отец говорил: "Те, кто уезжает, портят нам жизнь. На нас начинают косо смотреть, о нас говорят по телевизору. Это плохо. Меня уже спросили в Красном уголке, не собираюсь ли я в Израиль. Что я ответил? Я — кавалер семи орденов и медалей. Я? В Израиль? Эта старая сволочь Бобиренко спросил. Я ему сказал, чтоб он сам туда ехал. Неплохо ответил, правда?"

Однажды я показал отцу затертое и надорванное на сгибах письмо из Израиля, попавшее ко мне через четвертые руки. В нем, насколько мне помнится, рассказывалось о том, что Тель-Авив расположен прямо у моря, что по городу ходят люди в плавках и едят апельсины. Сочетание далекого, желанного моря и дорогих апельсинов вызвало во мне бурный восторг, но отец хладнокровно прочитал письмо, посмотрел его на свет, и тихо сказал: "Ты что, не понимаешь, что все эти письма пишет израильская разведка? Какое море, какие апельсины? Там люди живут, в бараках и мрут от жары, как мухи. Вот, почитай "Известия".

Ах, Израиль, апельсиновая страна! Я поверил тому письму, влюбился в тебя, и у меня стало спокойно на душе, потому что я понял, что это — единственное на земле место, где нет антисемитизма. А еще я понял, что хочу жить именно в этом месте, купаться в этом море и есть эти апельсины.

Израиль оказался последним рубежом, за которым мы с отцом, в буквальном смысле слова, потеряли друг друга. Первый раз я видел своего отца плачущим, когда прощался с ним и с мамой в то последнее утро, перед вылетом из Шереметьево. Он плакал горько и громко, его плечи ссутулились, руки повисли вдоль туловища, веки с нашим фамильным конъюктивитом совсем разбухли и побагровели, а в глазах было страдание старой, больной птицы, у которой злые мальчишки разгромили палками гнездо.

Прости меня, папа, что я не плакал тогда — вот я плачу сейчас, и меня слушают только бессонные мыши, сверчки и Бог. Через две недели Он откроет свою регистрационную книгу, найдет мою фамилию и занесет над ней перо. "Катима това!"[24] желают друг другу евреи в Судный День. Что Ты запишешь мне. Бог? Обманула ли меня цыганка, или, правда, у меня есть еще полжизни?

В палатке нас осталось семеро. Дошлый Сильвио, отдохнув в лазарете, получил справку и отчалил домой. Сегодня так же жарко, как вчера, как и неделю назад. Даже Цахи не приехал. Эзра спит. Цвика болтает по телефону. Звонить домой еще рано — жена на работе. Ури, Авраам и Шуки играют в "реми". Цион молится. Я промокаю полотенцем пот и читаю американский детектив под названием "План Моссада".

…Египет напал на Израиль. Посол Израиля в США проводит ночь у известной американской тележурналистки. Послу звонят из Иерусалима, но ответа нет. Египтяне давят, израильская армия отступает, резиденцию правительства срочно переводят из Иерусалима в Тель-Авив. А посол все не отвечает на звонки. Шикса-журналистка уговаривает его остаться до утра, но долг прежде всего. По дороге в посольство на него нападают неизвестные арабы. Тренированный посол перепрыгивает через машины и за считанные минуты пересекает Сентрал-Парк. Телефон еще звонит — на другом конце провода сам премьер-министр. Судя по описанию. Бен-Гурион. "Слушай меня внимательно…"

Господи, за что же нам такое пекло? Вся эта пустыня похожа на операционную. И солнце-прожектор, чтобы Ему было лучше видно, что у нас в мозгах делается. Хотя, что там может делаться — все слиплось в один потный комок. И что там Цион бормочет, за что славит Всевышнего, что просит у Него? Простынку в цветочек себе постелил, чтобы на грязном спальнике в трусах не валяться. Как ему сейчас не тошно языком ворочать? Чешет, как пулемет, как будто у него в голове магнитофон вмонтирован. Если смотреть на него не моргая, почувствует или нет?

…Ай, русский опять на меня смотрит! Нехорошо: все время смотрит и смотрит. Чего он меня разглядывает? Смешной он, говорит смешно, с ошибками. А вчера проснулся и что-то по-русски мне кричит. Я говорю, не понимаю, а он снова свое. Оказалось, время спрашивал, думал, что на иврите говорит. А про Россию интересно рассказывает. Говорит, что там евреи в Бога не верят, обрезание не делают и кашрут не соблюдают. Тогда какие же они евреи? Они вроде как гоим. Так получается, безбожники! Ашкеназим — они такие, вон до чего государство наше довели! Сукины дети, прости Господи, на все воля Твоя и разумение! Вон, опять красоту наводит, как кот лапой — по своим усикам! Ишь ты — в зеркальце смотрит! И все у него в пакетиках да в мешочках. Ничего не скажешь — аккуратный. И вежливый — при мне в субботу не курит. А в душевой вон спиной ко всем поворачивается — сам-то необрезанный, небось! И жену у него как странно зовут — Генья! Может, и нееврейка вовсе? Понавезли сюда гоек, поди за каждой уследи! А потом ее мамзер на моей дочери женится, прости Господи! Тьфу!

Цион сплевывает — наверно, в горле пересохло. У меня тоже. Попить что ли кипятку из цистерны? Да нет, лень вставать.

…Израильский посол получил приказ привести в действие суперсекретный план. Международный шантаж: Израиль давит на Америку, Америка — на Советский Союз, Союз — на арабов. Арабы охотятся за израильским послом. Засада. Нет, он не может просто так спать с журналисткой — он обещает на ней жениться. Правда, у него в Израиле жена, но с ней он уже не спит. Еще одна засада. "Посол вытащил пистолет с глушителем и спрятался в кустах у дороги, по которой должны проехать преследователи. По другую сторону дороги его шофер перезарядил свой автомат и потрогал шрам на щеке, оставшийся с последней войны. Посол успел выстрелить первым и увидел, как пуля вошла в лоб одному из арабов…"

— Эй ты, тупица, — кричит Ури, — что ж ты двойку не выложил?

— Какую двойку? — удивляется Авраам.

— Синюю, болван!

— А я…

— Ты, ты! Дурак ты, вот ты кто! Плати теперь 200 лир! Все, я ложусь.

Авраам, чертыхаясь, лезет за деньгами, Шуки принялся за вчерашний хлеб, а Ури наполняет канистру, выливает воду в спальник и ложится туда, как в ванну. Увидев мое изумление, он смеется.

— Вот как надо, понял? Вместо душа.

Я держусь еще полчаса и решаю испробовать метод Ури. Беру канистру и медленно наклоняю ее над спальником. Скоро там набирается на два пальца воды. Плюхаюсь на койку и в первую секунду в самом деле верю, что вхожу в ванну. Прохладнее не стало, а от кипящего воздуха вода быстро начинает испаряться. Появляется странное ощущение, будто я просто лежу на мостовой в грязной луже. Еще через полчаса спальник девственно сух, а я — снова облит потом.

В песке под койкой сосредоточенно возится муравей. Он тащит за собой длинную былинку и никак не может развернуться, чтобы обогнуть мой ботинок. Я беру оба ботинка и наступаю на муравья, окружая его с флангов. Он бросает свою ношу и с ненавистью пятится назад. Тогда я выкапываю авторучкой ямку у самой ножки кровати и начинаю теснить муравья, пока он туда не сваливается. Дальше происходит бесконечное разыгрывание мифа о Сизифе. Муравей карабкается по осыпающимся стенам ямки, но наверху его ждет неумолимая авторучка, он срывается вниз и снова начинает свой подъем. Муравья хватило на двадцать четыре попытки. А на сколько хватило бы меня? Чтобы доказать себе свое превосходство, я сгребаю ботинком кучу песка и засыпаю муравья в ту минуту, когда он готовится к двадцать пятой попытке.

…У-тро, твое пересохнет лицо, Солн-це, как крутое яйцо, Когда ты плачешь, Ты не-краси-вая. Перестань плакать. Девочка моя…

— Приглушите радио, — мычит Цион.

— А тебе что, песня не нравится? — спрашивает Цвика, ковыряя пальцем в зубах.

— Ай, разве это песня? Разве это музыка? — кривится Цион. — Это для ашкеназим музыка да для марокканцев.

— А ты чего, арабскую хочешь? — спрашивает Авраам. — Сейчас сделаем.