Анчал Малхотра – Книга извечных ценностей (страница 20)

Когда Алтаф вернулся из комнаты дочери, Зейнаб напомнила ему, как на самом деле закончилась история Зебуниссы. Несмотря на то что она была любимицей падишаха, поощрявшего ее занятия и участие в дворцовых делах, именно он в конце концов заключил ее в крепость на краю города за излишнюю вольность, и она провела в заточении двадцать один год, до самой смерти. Тут Алтаф усмехнулся, заметив, что в темницу она попала за соучастие в заговоре младшего брата, который провозгласил себя падишахом. Однако Зейнаб видела в этой истории не что иное, как грозное предостережение.

Прошли годы с того самого дня, как Фирдаус впервые услышала историю Зебуниссы; с тех пор это была ее любимая история. Всякий раз, как Фирдаус оглядывала класс, мальчишек, склонившихся над дощечками такхти, или, задирая голову вверх, рассматривала надписи на стенах мечети, ей вспоминались дочь падишаха, которая прожила жизнь ученой дамы, и сам падишах, ее отец, который поощрял ее занятия.

Шел 1938 год; однажды весенним вечером, когда она сидела с покрытой головой в углу класса и следила за кончиком калама, двигавшегося по бумаге, появился новый ученик. Это был мальчик из парфюмерного магазина. Его привел дядя, парфюмер, пообещав, что заберет после молитвы магриб и будет приходить за ним до тех пор, пока мальчик не запомнит дорогу и не станет приезжать на велосипеде сам. Самир, так звали мальчика, был представлен одному за другим всем остальным ученикам, в том числе и Фирдаус, которая в ответ слегка кивнула. Ее глаза по-прежнему были опущены, рука по-прежнему водила каламом, но она уже не следила за тем, что выходило из-под пера. В закатный час, когда послышался азан, призыв ко всеобщей вечерней молитве магриб, все, кроме Фирдаус и Самира, вышли, направляясь к мечети.

Алтаф чуть задержался в дверях, тревожась, что оставляет Фирдаус одну с новым учеником – ведь, каким бы юным тот ни был, все-таки он мужчина. Но напротив их класса преподавал пожилой каллиграф, который уже не мог выходить на молитву вместе со всеми во двор мечети и совершал намаз у себя в классе. Пожилой каллиграф знаком показал, что присмотрит за детьми, и Алтаф с облегчением присоединился к своим ученикам. Так проходила неделя за неделей: Фирдаус лишь на несколько минут оставалась в компании Самира, но они никогда друг с другом не заговаривали.

Иногда, пока ее отец наставлял Самира в том, как лучше поворачивать калам, начиная писать ту или иную букву, или как часто следует обмакивать кончик пера в чернила, фисташково-зеленые глаза Фирдаус наблюдали за мальчиком. Она смотрела, как поначалу неуклюже он писал алфавит на дощечке такхти, как старался вести себя должным образом и сохранять терпение, в чем другие ученики за столько лет уже преуспели. Но как ни пытался мальчик из магазина иттаров сродниться с миром бумаги и чернил, он всегда выделялся. Время от времени Фирдаус заставала его за тем, что он вдыхал запах чернил из чернильницы или нюхал спрессованные волокна бумаги. Тогда она улыбалась про себя его странному поведению, в котором было столько личного.

Месяц шел за месяцем, и однажды вечером на занятиях, когда Самир сидел, склонясь над дощечкой и сосредоточенно сдвинув брови, она решила сосчитать родинки у него на лице. Две под правым глазом, одна на щеке, едва заметное пятнышко на переносице, пятнышко потемней на лбу, у самой линии волос, еще одно под нижним веком левого глаза, одно рядом с носом и еще одно над правой бровью – всего она насчитала шестнадцать. И как раз в то самое время, когда Фирдаус рассматривала его лицо, запоминая родинки на нем, Самир поднял голову и встретился с ней взглядом.

Самир и с закрытыми глазами чувствовал присутствие Фирдаус – настолько ее запах отпечатался у него в памяти. Когда он сидел в каллиграфическом классе, до него доносился аромат роз и апельсиновых корок, настоянных на молоке. Эта смесь ароматов – ореховый запах нутовой муки, необычная ваниль и какая-то дымная нота – во дворе мечети почему-то чувствовалась сильнее и побуждала Самира то и дело бросать взгляд украдкой в сторону Фирдаус. Но более всего его волновали эти самые ароматы, смешанные с ее собственным запахом, – они приобретали особенное благоухание. В магазине иттаров он часто собирал флаконы с ингредиентами, напоминавшими ему запах Фирдаус, и нюхал их один за другим.

Время от времени Самир в мыслях возвращался к тому безмолвному разговору, который произошел между ними в парфюмерном магазине: через ряды стеклянных пузырьков, через неотрывные взгляды, через ее аромат и его влечение. Он желал повторения этой встречи. Хотя ему ни разу еще не доводилось общаться с ровесницей. Рядом со школой мальчиков была школа девочек, и Самир видел, как на переменке девчонки прыгали через веревочку или играли в классики. Но о чем же с ними говорят? Как себя ведут? В классе Фирдаус никогда с ним не заговаривала. Ни с ним, ни с кем другим. Даже когда устад обращался к ней, она отвечала ему то одним кивком, то вообще лишь согласно моргая, будто на время лишившись голоса.

Они могли сидеть рядом, но расстояние между ними оставалось непреодолимым. Самир не решался заговорить с Фирдаус в присутствии ее отца, каких бы современных взглядов тот ни придерживался. Ему отчаянно хотелось уловить ее жест, взгляд, пусть даже исподлобья – хоть что-то, что, пусть и отдаленно, напомнило бы о той их встрече, которая произвела такое сильное впечатление на него и наверняка и ее не оставила равнодушной. Он почти перестал надеяться, когда однажды – она смотрела в его сторону – перехватил ее взгляд. На мгновение их взгляды встретились, но она тут же опустила глаза. Однако потом снова посмотрела, и еще, и так весь остаток урока, а затем и всякий раз, как он приходил на занятия.

Через год, летом 1939-го, Алтаф вдруг заметил: а Самир, оказывается, здорово преуспел в занятиях. Алтафу показалось, что и сам мальчик изменился, стал спокойнее и собраннее, уже не ребенок, а почти подросток. В отличие от остальных учеников в классе, оттачивавших свое мастерство в написании цитат из Корана и овладевавших несколькими стилями каллиграфии, Самир все свое внимание сосредоточил на одном-единственном стиле – стиле насталик, который часто использовался в быту. Со временем его почерк стал намного красивее, он овладел премудростями обращения с каламом и проникся уважением к искусству каллиграфии.

Однажды, когда в классе никого больше не было, каллиграф попросил Самира помочь ему приготовить новую порцию чернил. Учеников в тот вечер не ожидалось, а Фирдаус осталась дома с матерью. Они оба вошли в мечеть с покрытыми головами, взяли там одну из огромных старых ламп на конопляном масле и принесли ее в класс. Самир наблюдал, как Алтаф тщательно соскребает сажу с внутренних стенок лампы и собирает ее в неглубокую тарелку: набралась кучка мягких, блестящих угольков. Самир узнал тогда, что сажа из мечети считается священной и через нее божественное благословение передается чернилам. Потом сажа была смешана с гуммиарабиком[73] и водой и отставлена в сторону.

Из стоявшего на полу деревянного сундука Алтаф извлек небольшие мешочки с травами и пряностями. Хотя Самиру еще не дозволялось работать с этими ингредиентами, он, сосредоточившись на их запахах, сумел распознать такие редкие вещества, как чернильные орешки, листья хны и краска индиго. Алтаф смешивал их аккуратно, чтобы получились чернила; Самир же подумал об Усмане и дяде: они тоже предпочитали создавать красоту из натуральных веществ.

– Устад-сахиб, иджазат хо то. – Самир спросил у учителя позволения задать вопрос.

– Зарур, Самир, что такое?

– Учитель, вы готовите чернила, совсем как мы у себя духи.

– Да, Самир, я тоже заметил сходство. – Алтаф улыбнулся. – Все каллиграфы знают, из каких природных веществ состоят чернила, но каждая семья добавляет в смесь свой, особый ингредиент. Мой уважаемый сахиб, который был также моим устадом, усовершенствовал этот состав и передал свой опыт мне.

Подготовив чернила, Алтаф накрыл смесь и поставил в углу класса.

– Пусть постоят пять дней, размокнут: тогда травы отдадут свой цвет, запах и свойства чернилам.

– Прямо как иттар, его тоже так оставляют, иногда месяцами не трогают, – заметил Самир.

– Так и есть. – Алтаф вытер пальцы влажной тканью: чернила затекли ему в ложбинки вокруг ногтей. – Скажи мне, Самир, почему ты так увлечен иттарами?

Самир сел, скрестив ноги, и пожал плечами.

– Устад-сахиб, я никогда над этим не задумывался. Дядя говорит, что у меня врожденный дар, я родился с чувствительным носом. Мама считает, что это все муссон, который дул, когда я появился на свет, вот запахи целого мира и вошли тогда в меня, оставшись внутри. Муссон оживляет все вокруг, совсем как ароматы.

Алтаф, глядя на Самира, поразился такой простой, но в то же время зрелой для ребенка мысли. Он ненадолго отвлекся, задумавшись о собственной дочери, рожденной в январе. Как знать, может, Самир и прав? И если следовать логике вещей, то замкнутость Фирдаус объясняется ее появлением на свет холодной зимней ночью.

Через неделю учитель и ученик процедили чернильную смесь и тонким пером размешали ее до нужной густоты. Алтаф скомкал лоскуты шелковой ткани и поместил получившийся комок в чернильницу. И налил чернила на этот комок – ровно столько, чтобы ткань впитала их, но не плавала в чернилах. Самир в восхищении наблюдал, как устад обмакнул тростинку калама в чернильницу, и эбонитово-черная жидкость преобразилась в красивую вязь алфавита урду.