Анчал Малхотра – Книга извечных ценностей (страница 22)
– Что он имел в виду, когда сказал «наши кварталы»? – вполголоса поинтересовался Вивек, пока Ризван возвращался к своему классу, на ходу поправляя на голове шапку.
Алтаф дружески похлопал его по спине.
– Видж-сахиб, он уже древний старик, а мысли его еще древнее,
Тепло улыбнувшись Вивеку, Алтаф предложил взять чай масала.
Отпивая горячий и сладкий напиток с пряностями, Вивек вспомнил, как впервые попробовал чай в окопах на поле боя. До тех пор пенджабцы пили не чай и не кофе, а только очень питательный ласси или халди-дудх. Но несколько лет назад в стране случилось перепроизводство чайного листа. И Чайный совет Индии начал пропагандировать чай, обязывая своих работников обходить жилые дома и магазины и предлагать бесплатно чай с булочкой. Теперь напиток можно было увидеть в каждом доме, в каждой лавчонке, в придачу к нему предлагалось что-нибудь соленое или острое.
Они с Алтафом беседовали до тех пор, пока не зазвучал азан, созывающий правоверных на молитву. Вивек вручил Алтафу ароматизированные чернила. Слова Ризвана он к тому времени уже позабыл, а вот газетная статья, хоть он и не упоминал о ней, все не шла у него из головы. Тем же вечером по пути обратно к Анаркали встревоженный Вивек купил портативное радио, гораздо меньших размеров, чем то, что стояло в комнате Сома Натха. Позднее, около половины девятого, он слушал лорда Линлитгоу, вице-короля Индии, чей голос звонко раздавался на частотах Всеиндийского радио: вице-король официально подтверждал, что правительство Его Величества действительно объявило войну нацистской Германии, а следовательно, Индия, как британская колония, тоже находилась в состоянии войны.
Весь следующий год Вивек проявлял осторожность, не позволяя втягивать себя ни в какие разговоры о войне, проводя большую часть времени наверху за своим парфюмерным органом.
С осени 1939-го и до весны 1940-го, запершись в лаборатории, бывший солдат, а ныне парфюмер составлял исключительные по силе своего аромата духи, которые он, вдохновленный роскошным цветом иттара, назвал «аб-е-зар», что дословно означало «расплавленное золото». В своих мыслях Вивек находился невообразимо далеко от тех воинственных настроений, что царили повсеместно, от новостей, от армии, даже от тех военных лет, проведенных на чужбине, все его помыслы были сосредоточены на небольшом островке, граничившем с южной оконечностью Индии.
Как-то раз в Лахор приехал один парфюмер с Цейлона и, разыскав Вивека, подарил ему бутылочку с эфирным маслом корицы, считавшимся на острове ценным товаром. Масло было сладковатым, с горчинкой, оно давало ощущение тепла и роскоши и оставляло после себя стойкий, долго не исчезавший шлейф. Вивек соединил его с персиком и кумином, жасмином и ветивером, кедром и миррой, и аб-е-зар стал ему утешением в первые месяцы войны, наполненные тревогой.
Время от времени кто-нибудь из семейства Видж, уходя из дома или возвращаясь, натыкался на сбившихся в кучки и обсуждавших международные события мужчин. Обыкновенно это были пожилые ветераны Первой мировой; они сидели на лежанках чарпай и вели беседы или покуривали: кто – кальян, кто – самокрутки биди. Одни выносили из дому свои медали и нагрудные знаки, другие похвалялись, как чем-то ценным, своими старыми ранами, третьи занимались тем, что помогали вербовать новобранцев, но большинство делились историями, исполненными ужаса и смерти, историями, которые сам Вивек безуспешно пытался забыть. Как и в прошлую войну, те мужчины, у кого в роду имелось не одно поколение воинов, с готовностью шли воевать; другие же подходили к этому делу с опаской. Кто-то передумал после того, что2 услышал или прочитал в письмах с передовой, других не отпускали родные и близкие, держа подальше от вербовщиков, кое-кто за распространение антивоенных листовок и за песни пацифистского содержания сел, пусть и ненадолго, в тюрьму.
Братьев-сикхов из касты алувалия[76], которые жили через несколько домов от семьи Видж, забрали на войну; их отец, Уджагар Сингх, в Первую мировую сражавшийся при Галлиполи, снова пошел добровольцем. Из мохаллы в переулке Вачовали, где жили родители Савитри и где традиционно селились медики, мобилизовали врачей и санитаров. Очень многие трудоспособные мужчины всех возрастов записались на нестроевую службу: портными и поварами.
На улицах Лахора то и дело звучало имя Адольфа Гитлера. В школе одноклассник Самира, у которого дядя в это неспокойное время сражался в боях на Средиземном море, а брат служил начальником призывного пункта, выдал зловещее: мол, гитлеровская армия собирается завоевать весь мир. Мохан, доставляя заказ за пределы Старого города, узнал, что на немцев и итальянцев – не только служащих крупных компаний, но даже миссионеров и учителей – теперь косо смотрят. И все же, несмотря на то что международные новости вышли на первый план и заслонили новости местные, угроза войны на индийской земле почти не ощущалась. Дела у семейства Видж шли как и раньше, разве что запретили ввозить эфирное масло бергамота, которое раньше получали из Италии, теперь страны фашистского режима. Давние покупатели, из тех, кто помнил, как Вивек с началом Первой мировой ушел на фронт, частенько любопытствовали, не собирается ли он и на этот раз вступить в ряды воюющих, но Вивек всякий раз уходил от разговора.
Однако Мохан видел, что брату становится все тревожнее. И хотя разговоры о том времени, что Вивек провел за границей, по-прежнему не приветствовались, брат стал замечать во внешнем виде Вивека перемены. В другое, мирное время он, может быть, и не обратил бы на это никакого внимания, но только не сейчас, когда всех охватила навязчивая идея войны. Вивек стал чисто бриться, не оставляя ни намека на щетину, превратился в невероятного чистюлю, порой принимая душ по два раза на дню, даже в прохладную погоду. Он стал похож на себя прежнего, каким вернулся с войны, – худой, немногословный мужчина. В доме установилась атмосфера напряженности. Когда это заметила уже Савитри, Мохану не осталось ничего иного, как рассказать ей, что точно так же брат вел себя двадцать лет назад и тогда лишь новое дело, парфюмерный магазин, вернуло его к жизни.
Ни отец, ни младший брат никогда не расспрашивали Вивека о том, что ему довелось пережить на полях сражений. Но вернувшемуся в Лахор Вивеку уже неинтересно было в компании прежних друзей, а затеянные было разговоры о женитьбе он решительно пресек. Впрочем, семья рада была хотя бы уже одному тому, что он вообще вернулся, ведь многие тогда сгинули. Мохан все раздумывал, не пора ли наконец расспросить Вивека о его военном прошлом, но так и не решился, видя, что брат снова замкнулся в себе.
Когда молодых мужчин и женщин партиями по две тысячи человек в месяц начали отправлять в Европу на войну, Вивек вспомнил собственную юность: он отчаянно стремился к приключениям и отношениям на равных. И поразился тому, до чего непохожа на него тогдашнего эта нынешняя молодежь. За двадцать с лишним лет он медленно, шаг за шагом, избавлялся – как змея от высохшей, отмершей кожи – от себя прежнего и возродился к новой жизни. Иногда, правда, он задавался вопросом: чего же он попутно лишился?
В магазине иттаров портативный радиоприемник не выключали весь день, он работал в фоновом режиме. Но Вивек слушал одни только новостные сводки и репортажи о ходе боев. Тревога и беспокойство стали его постоянными спутниками, и он делал все, чтобы воспоминания о тех годах не завладели им, он был полон решимости не дать вовлечь себя в эту войну. Слишком велики оказались потери в прошлый раз, он больше не вынесет такое.
14. Резолюция по Лахору
Сом Натх редко принимал гостей, но однажды весной 1940 года в дверь со стороны улицы Шах-Алми постучали. Савитри провела пришедшего в бейтхак, переднюю гостиную. Всего час назад она спрыснула розовой водой анган и теперь сопровождала свекра через благоухающий дворик.
–
Высокий, жилистый Башир Раббани поднялся и заключил друга в объятия.
Оба за прошедшие годы здорово сдали, у обоих на носу сидели очки в толстой оправе, в руках были трости, у одного волосы с проседью, а другой и вовсе седой как лунь.
– Ах, Башири, дорогой мой! Чем обязан такому удовольствию видеть тебя? – Сом Натх обернулся к Савитри. –
Старик, которому было семьдесят два года, засмеялся, но от волнения смех у него перешел в легкий кашель. Савитри, в присутствии посторонних покрывшая концом сари голову, с извинениями удалилась, сказав, что принесет им чай и воду.
Башир подался вперед и, положив руку на плечо Сома Натха, поинтересовался:
– Ну как ты, не хвораешь?