Анчал Малхотра – Книга извечных ценностей (страница 21)

Прошел год с тех пор, как Алтаф познакомился с братьями Видж, и за это время они крепко сдружились. Они часто встречались, беседовали, обсуждали политику, обменивались флаконами с парфюмерными новинками или даже праздничными блюдами на Ид-ул-адха[74] или Дивали. И хотя Зейнаб беспокоило такое тесное общение с семьей, исповедовавшей индуизм, она нисколько не возражала против того, чтобы получать в дар парфюмерные новинки.

Как-то Самир две недели подряд не появлялся на занятиях каллиграфией; когда обеспокоенный Алтаф пришел в магазин справиться о нем, оказалось, что ничего страшного не случилось, просто семейство Видж готовит к отправке большую партию иттаров для одного особого заказчика, и Самир каждый день по возвращении из школы помогает в магазине. В княжеском доме Бахавалпура готовилось грандиозное свадебное торжество, среди гостей ожидались члены правящей семьи, представители высшего общества, известные политики, а также английские господа и дамы. Так как во всем Пенджабе у семейства Видж была репутация самая безупречная, из княжеского дома им поступил заказ на тысячу флаконов с духами – по одному для каждого гостя. Самиру, который уже достиг определенных успехов в каллиграфии, было поручено красиво надписать этикетку на каждом флаконе. Когда Алтаф узнал о масштабах заказа, он предложил помощь, свою и Фирдаус.

Пока отец и дочь ехали через весь город, хлынул первый в этом году муссонный ливень. Поначалу маленькие капли дождя оставляли следы-горошины на темно-зеленой дупатте Фирдаус. Потом, когда Алтаф вытянул руку, в ладонь уже быстро набралась вода. Он с улыбкой вдохнул землистый, успокаивающий запах влаги. Войдя в магазин иттаров, отец и дочь обнаружили, что покупателей сегодня не обслуживают. Самир, несший ящичек с маленькими стеклянными флаконами, еще не видя Фирдаус, по запаху догадался: она стоит на пороге. На его лице показалась робкая улыбка, он опустил ящик на пол, стараясь при этом не перебить все флаконы. Взрослые обменялись приветствиями, дети – взглядами украдкой; столы тут же расчистили, и работа закипела.

Алтаф, Фирдаус и Самир надписывали этикетки; Савитри наклеивала их на изящные флакончики, которые всю последнюю неделю отмывали и сушили; затем Мохан и Вивек наполняли флаконы через металлические воронки духами из больших стеклянных сосудов и упаковывали каждый в вышитый мешочек. Многочисленные ароматы из набора, предназначавшегося в качестве приданого невесты, уже были разлиты в еще более изысканные граненые флаконы, расписанные вручную и заботливо уложенные в серебряные шкатулки с бархатным дном. Работа продолжалась весь день. У всех было приподнятое настроение, все смеялись и болтали, передавая друг другу флаконы с иттарами, прерываясь, только чтобы перекусить пури-чолами и сладкими сандеш из лавки бенгальских сладостей, куда Самир сбегал под дождем.

Через некоторое время Алтаф, желая передохнуть – надписывать одинаковые этикетки было утомительно, – потянулся, разминая руки, и глубоко вдохнул: чамели, мускус, кхас, роза, сандал. Глянув на Фирдаус, он удивился: дочь, помогая Самиру с этикетками, улыбалась. Аккуратно опуская калам в чернильницу, Самир, новичок в мире каллиграфии, выводил название духов, слегка дул на этикетку, чтобы чернила подсохли, и передавал ее Фирдаус, чтобы та вынесла свой вердикт. Алтаф никогда не видел, чтобы его дочь общалась с ровесниками, а с Самиром она была приветлива и вела себя свободно, хотя обыкновенно отличалась сдержанностью и неразговорчивостью. На ее лице было выражение чистой, ничем не замутненной радости, такой она выглядела, когда заканчивала рисунок или когда ей удавалось, смешав чернила, получить особенно красивый оттенок. Может, все дело в том, что они выбрались за пределы худжры и она рада новизне ощущений? А может, так на нее повлияла компания.

Каким-то образом в присутствии семьи Видж все формальности исчезали, и Алтаф чувствовал себя непринужденно. В глубине души он даже завидовал им, их свободе в отношениях; посмотрев на Мохана и Савитри, он на мгновение пожалел, что рядом с ним нет Зейнаб. Но больше всего его радовало то, что этот парфюмерный магазин, иттар-када, как и его каллиграфическая худжра, был местом, где традиции любовно сохраняли и передавали, где древнее искусство бережно несли в современный мир.

13. Смутные времена

«Британия объявила войну!» – кричал заголовок газеты «Трибьюн». Был понедельник, 4 сентября 1939 года. На мгновение Вивека словно парализовало, он смотрел на эти слова, охваченный ужасом. «ОБЛАВА НА НЕМЦЕВ В БОМБЕЕ И КАЛЬКУТТЕ. Премьер-министр выступил по радио… Великобритания объявила войну Германии».

Вивек вытер платком покрывшиеся испариной лицо и шею.

«Да нет, неправда все это, – подумал он. – Не может быть, чтобы такое и… снова».

Он оглянулся: жизнь вокруг продолжается, земля по-прежнему вертится. Часто поморгав, он пробежал страницу.

«Британский посол в Берлине вручил германскому правительству ноту…

В случае, если мы не получим к одиннадцати часам известий о том, что они

готовы немедленно вывести свои войска из Польши, Британия объявит

Германии войну».

Вивек сложил газету – сначала пополам, потом еще и еще до восьмушки – и сунул в карман брюк. Ему необходимо было отвлечься, и он буквально заставил себя думать об ароматизированных духами темных чернилах, пузырек которых нес. Мохан и Савитри уговорили его изобрести для устада что-нибудь необычное, чтобы отблагодарить его за помощь их семье с огромным и срочным заказом. И вот Вивек раздобыл немного особенного угля – из слоновой кости, сожженной в запечатанном сосуде. Он смолол этот уголь до состояния пудры, смешал с жидким гуммиарабиком и капнул туда несколько капель мускуса и совсем немного – амбры. «Сильная композиция, с дымком и землистой нотой – самое то, чтобы не думать о войне». Размышления о сложной, требовавшей большой отдачи работе, в которой он находил удовольствие, успокаивали его. Выкинув из головы всякие мысли о газетном заголовке, Вивек остановил тангу и отправился к мечети Вазир-Хана: они с устадом договорились посидеть за чашкой чая.

Вивек стоял в выложенном кирпичом проходе, ведущем к дверям худжры устада, и вдруг заметил Самира – тот сидел вместе с другими учениками. Вивек с удивлением наблюдал, как его племянник старается стать частью мира, столь отличного от их собственного. Алтаф полировал перламутровой раковиной лист бумаги до идеально ровного состояния, чтобы чернила на водной основе оставались на поверхности листа, а не впитывались в него. И хотя Самир внимательно следил за тем, как бумага из шероховатой становится глянцевой, он успевал время от времени бросать взгляд на дочь устада. Вивек с улыбкой наблюдал за сценкой издалека, но постарался сделать серьезное лицо, когда Алтаф заметил его в дверях.

– А, Видж-сахиб, айе на, – просиял он, приглашая друга войти.

Самир искренне обрадовался при виде дяди, который сразу же взял посмотреть листы с его работами. За полтора года еженедельных упражнений в классе заметно исправился не только почерк племянника, но и он сам: каллиграфия захватила его, он с увлечением продолжал занятия. Теперь же, глядя на юную художницу с глазами цвета фисташки, сидевшую напротив Самира, Вивек догадался, в чем дело. Устад раздал ученикам задание, и оба мужчины вышли в коридор.

– Алтаф-миян, погодите! – услышали Алтаф и Вивек, когда уже покидали двор мечети; они обернулись на крик и увидели полноватого старика, спешившего к ним. У него была короткая седая борода, в правой руке он нес четки тасбих, перебирая пальцами бусину за бусиной.

– Устад-сахиб, салам, – поздоровался с ним Алтаф.

– Я хочу поблагодарить вас за те синие чернила, что вы мне дали на прошлой неделе, – работать с ними одно удовольствие. Машалла, и цвет, и густота как раз для мраморной бумаги!

Обычно местные каллиграфы обращались друг к другу по имени или называли «бхай», брат, а то и уважительно «миян». Обращение «устад», учитель, использовалось только во внешнем мире. Но Ризван Алам был искуснейшим каллиграфом в округе, владевшим арабским письмом, ему было столько же лет, сколько было бы отцу Алтафа, будь он жив. Алтаф глубоко уважал его, пусть даже они и расходились во мнении по многим вопросам, в особенности относительно обучения Фирдаус в худжре.

– Шукрия, – любезно ответил Алтаф и представил своего гостя. – Это Видж-сахиб, его семья владеет известным парфюмерным магазином на рынке Анаркали.

– Ас-салам алейкум, устад-сахиб, – поздоровался с ним Вивек.

– Ва-алейкум салам, – ответил Ризван, глянув на него изучающе. – А вы и есть тот самый индус-парфюмер, который снабжает Алтафа-мияна розовым иттаром? И тем густым удом и жасмином, который он использовал для рукописи про сады Великих Моголов? В день, когда привезли партию той бумаги, тут все обволакивал невероятный, прямо-таки волшебный аромат!

Вивек рассмеялся.

– Да, все эти иттары из нашего магазина. Он прямо по соседству с аптекой Бели Рама, и у нас свой перегонный цех. Пожалуйста, заглядывайте к нам в любое время, может, мы подыщем что-нибудь особенное и для ваших рукописей.

Ризван-устад задумался, взвешивая предложение.

– Ну что ж, сомнений нет, ваш иттар великолепен. Но видите ли, Видж-сахиб, мы редко отваживаемся покидать наши кварталы. Надеюсь, вы понимаете: издавна существуют определенные границы гузаров[75], расположенных за пределами древних стен Лахора. Приятно было познакомиться с вами. Кхуда хафиз, – отрывисто произнес он и кивнул Алтафу, прощаясь.