Анчал Малхотра – Книга извечных ценностей (страница 15)

– Да-да, – вспомнил Вивек. – Надо же, а ведь на вид она не старше нашего Самира.

– Самир? – переспросил каллиграф; юное дарование тут же встало перед ним.

– Это мой сын, – представил Мохан мальчика. – Вернее, наш сын, – с улыбкой поправился он, когда Савитри, неся поднос со всем, что выбрали сикхские сестры, появилась из дальней части магазина; длинный конец ее сари колыхался позади. Она поздоровалась с каллиграфом и торопливо сделала знак мужу, чтобы он помог ей пробить чек и упаковать заказ. Мохан, извинившись, отлучился. За ним и его женой к прилавку прошли сестры.

Тем временем Вивек встал позади племянника, положив руки ему на плечи.

– Самир – мой ученик, он обучается искусству составления ароматов, – с гордостью объявил Вивек.

– Итак, Самир, – Алтаф наклонился к ребенку, сравнявшись с ним ростом, – сколько же тебе лет?

– Мне десять лет, устад-сахиб.

Завороженный Самир смотрел в глаза, как две капли воды похожие на ее глаза. Легкие золотисто-медовые вкрапления на фисташково-зеленом фоне, который ближе к краям радужной оболочки темнел, походя оттенком на зелень лесной чащи. От устада исходил все тот же запах ванили с ноткой дымка. Самиру подумалось: уж не семейное ли это у них? Ему становилось все любопытнее.

– Да, почти одногодки. Недавно, в январе, Фирдаус исполнилось девять.

«Фирдаус». Стоило Самиру только услышать это имя, как сердце снова заколотилось. Он невольно сделал вдох, как будто она стояла прямо перед ним, хотя это и было лишь воспоминание. Фирдаус и привкус дымка, Фирдаус и родинка, Фирдаус и фисташково-зеленые глаза, Фирдаус и едва слышный аромат ванили, Фирдаус и все перекрывающий запах розы.

Каллиграф выпрямился и оглядел магазин; взгляд его остановился на этикетках, наклеенных на каждую бутылочку. Рассматривая детские каракули на урду, он решил, что этикетки были отданы в ведение Самира.

– Видж-сахиб, у меня к вам предложение. Что, если вы будете отпускать своего племянника ко мне на занятия в худжре при мечети Вазир-Хана? Он мог бы ходить каждую неделю и несколько часов заниматься каллиграфией. Тогда и названия духов на ваших новых этикетках будут написаны красивым почерком. Да и в любом случае владение таким изящным искусством, как каллиграфия, – признак дисциплины и хорошего образования.

Самир прекрасно знал, что перебивать взрослых, тем более если это гость или покупатель, недопустимо. Но он почувствовал дрожь в пальцах и в носу защекотало, когда понял, что может снова увидеть Фирдаус, услышать ее запах. И у него невольно вырвалось:

– Джи, устад-сахиб, я бы очень хотел!

Вивек, скрестив руки на груди, удивленно повел бровью.

Итак, было решено, что он станет ходить на занятия раз в неделю.

Алтаф уже собирал свои бумаги, собираясь уходить, когда Вивек остановил его, положив руку на плечо. Он не мог объяснить, почему так сделал, но он чувствовал необычайное родство с этим каллиграфом. И хотя пытался придумать другие причины, поразительное сходство со знакомыми фисташковыми глазами там, на поле боя, упорно напоминало о себе.

– Одну минуту, устад-сахиб… – Вивек подвел его к круглому деревянному столу в центре зала с шестью стеклянными колоколами, под каждым из которых лежала завязанная в узел полоска бежевой ткани, смоченной в духах, пользовавшихся наибольшим спросом. Первые четыре скрывали внутри розу, жасмин, ветивер и шамаму, популярный в зимнее время аромат, вытяжку смеси трав и пряностей. Под пятым были самые первые духи Вивека, которые он придумал во Франции: смесь герани из Мадагаскара, лабданума, кожистой, похожей на янтарь смолы из Испании и ванили из Уганды. Он воссоздал духи, возродив их к жизни вдали от тех мест, где они появились на свет, где он овладел искусством парфюмера; мучимый тоской по прошлому, Вивек назвал аромат «Ибтида», что значит «начало».

Под последним колпаком находилось его недавнее творение. После долгих размышлений Вивек решил, что настала пора вывести незавершенный «Алиф» в свет: этим утром он капнул несколько капель на узел из льняной ткани и накрыл его колоколом.

Любопытствуя, Алтаф сделал долгий, неторопливый вдох. И улыбнулся: запах вызвал воспоминания о чем-то знакомом и личном, напряжение в плечах понемногу отпустило. Перед мысленным взором один за другим мелькали соблазнительные образы Зейнаб, настраивая на любовный лад: вот она развешивает влажное белье под ярким солнцем, смывает налипшие на пальцы семена помидора, вот утром подводит глаза, вот вплетает ленту в длинные волосы Фирдаус, поет что-то вполголоса, нашивая тесьму на курту, вот глубокой ночью лежит рядом с мужем, и ноги их касаются… Что бы там ни было в этих духах, оно навевало любовное настроение, заставляя думать о Зейнаб. Алтаф удовлетворенно вздохнул.

– Что это? – поинтересовался он.

– «Амрит», – Вивек впервые произнес название вслух. – Я назвал их «Амрит».

В конечном счете духи «Алиф» были переименованы в «Амрит». Оно созвучно амбретте, его музе, к тому же слово «амрит» значит «бессмертный».

Каллиграф, все еще находясь в плену наваждения, молчал. Он лишь глядел неотрывно на узел ткани, освобожденный из-под колокола и свободно отдававший аромат. Через некоторое время, мыслями все еще со своей бегам, он сиплым голосом произнес единственное:

– Дилкаш. Соблазнительно.

Вечером, когда магазин уже закрылся, драгоценные духи «Амрит» разлили по двум флаконам: один предназначался для Зейнаб, бегам каллиграфа, другой – для Савитри, хозяйки аромата, главной женщины дома.

В тот же день, после ужина, когда все разошлись по своим комнатам, Самир вытащил свернутый листок с маршрутом до Паттоки и внимательно изучил его. Ему стало интересно, долго ли ехать туда в сезон цветения роз, и он кубарем скатился по лестнице, ворвавшись в комнату дедушки: тот сидел у окна, откинувшись в плетеном кресле, и слушал радио.

– Балам айе, басо морей ман мейн, саван айя, тум на айе, – закрыв глаза, Сом Натх тихонько подпевал Кундану Лалу Сайгалу из популярного фильма «Девдас» 1936 года. Совсем недавно, в декабре, семья Видж побывала на выступлении Сайгала, Зохры Амбалевали и других артистов; они давали концерт на Всеиндийской выставке в парке Минто. Сайгал, уже хорошо известный певец, собрал толпы зрителей, ну а Сом Натх с тех пор сделался его верным почитателем.

– Даду? – прервал Самир забавную сценку.

– Входи, путтар. Послушай, как поет Сайгал-сахиб. – Сом Натх сделал радио погромче, подпевая: «Любовь моя, молю тебя, приди, в душе моей приют себе найди, муссон и тот уже принес дожди, а ты все так же на краю земли»[63].

– Джи, даду, здорово. Слушай, а вот скажи… – он приглушил радио и протянул деду схему маршрута. – Ты когда-нибудь слышал о Паттоки?

Сом Натх кивнул со знанием дела:

– А-а, вон оно что… Сезон цветения роз подходит.

Он медленно поднялся с кресла, подошел к полке с книгами и вытащил тяжелый том в коричневом переплете. На нем золотым тиснением было выведено: «Пенджабский правительственный бюллетень». Сом Натх открыл том на последней странице, где обнаружилась большая, сложенная в несколько раз вкладка с картой провинции Пенджаб. Развернув ее на кровати, Сом Натх указал на Паттоки. Самир пальцем прочертил по карте наиболее вероятный маршрут до места назначения, минуя населенные пункты, среди которых попадались названия воистину диковинные: Пул-Нагар, Цветочный город, Роза-Тибба, Багровые Дюны.

– Многие годы я ездил туда вместе с Вивеком: мы присматривали за сбором наших роз. Эта местность, Паттоки, не похожа ни на какую другую. Ты только представь: целая деревня превратилась в розовое море! Аромат розы чувствуешь задолго до того, как видишь ее. Понимаешь, Самир, все дело в компонентах, природных материалах – цветках, травах, листьях, пряностях, ветках… Вот с чем ты должен познакомиться. И пускай между вами завяжется крепкая дружба. А начать можно с розы. В мире существует более двух с половиной сотен разных видов роз, и среди них Rosa damascena, она же дамасская роза, или, как мы еще ее называем, дамас-гулаб, – самая лучшая, с ней ты и встретишься. Это королева цветов.

Пожалуй, в первый и последний раз Самир видел неподдельный интерес к миру запахов со стороны уже пожилого деда. Вот о тканях, о семье тот говорил с жаром и мог рассказывать всякие истории бесконечно. Но что до мира ароматов, то тут он умолкал, весь его энтузиазм ограничивался рамками долга и обязательств. Он не был счастливым человеком, его дед. Сколько Самир ни помнил деда, тот всегда казался ему хранителем времен давно миновавших. Порой его даже удивляла эта потребность деда жить прошлым. Но разве можно найти утешение в том, чего уже не существует, что нельзя увидеть, к чему нельзя прикоснуться? Правда, тут он вспоминал о запахе: как он с удовольствием вбирает всем своим существом проникающий в самую душу аромат, ощущая его какие-то мгновения, прежде чем он становится невидимым. И тогда неотступные мысли деда о прошлом уже не казались ему такими странными.

– А когда ты в последний раз ездил в Паттоки, даду? – вернул Самир деда к тому, о чем они говорили.

Сом Натх усмехнулся.

– Да как раз в 1927 году, в год твоего рождения.

Он поднялся и на этот раз прошел через всю комнату прямо к платяному шкафу. Какое-то время он возился в глубине шкафа с чем-то тяжелым – судя по шороху переворачиваемых страниц, это была книга или конторская тетрадь, – а на предложения внука помочь не обращал внимания, отмахиваясь: мол, сам справится. Наконец с трудом извлек из шкафа толстый журнал для записей и, держа его обеими руками, подошел к Самиру.