Анчал Малхотра – Книга извечных ценностей (страница 16)

На обложке значилось: «Видж и сыновья. Основано в 1830 году в Лахоре». Самир догадался: этот журнал помнит те самые времена, когда семья еще занималась тканями. К каждой странице были прикреплены образцы тканей – шелка, атласа, тюля, парчи, муслина – с подписями внизу. Скрупулезно записанные номера партий, количество ткани в куске, даты, даже названия мест, где они были куплены, – все это здорово смахивало на памятный альбом с заметками о тех или иных местах, посещенных во время отпуска.

Дедова Книга Прошлого.

– Во бхикья дин тхе, – задумчиво произнес дед, нарочито неспешно переворачивая страницы, то и дело поглаживая старческой рукой образчики тканей. – Да… хорошее было время!

И тут он наткнулся на нее. В конце журнала между двух чистых листов лежала одна-единственная высохшая роза. Дамас-гулаб из Паттоки. Самир ахнул. Сом Натх аккуратно отделил от листа присохший цветок; на бумаге остался темно-желтый отпечаток. Оторвав цветок от его тени, он протянул его внуку. Цветок, когда-то ярко-розовый, выцвел до тусклого румянца, а некоторые лепестки и вовсе приобрели белесый оттенок. Буроватые прожилки, точно филигрань, пронизывали лепестки, края которых настолько высохли, что стали ломкими.

– Я тогда приехал в последний раз и сорвал ее в поле. Здесь, между страниц, она жила десять лет, – заметил дед; сам того не сознавая, он выступил в роли гербариста. – Вот, возьми. Теперь она твоя.

Самир бережно принял из его рук растение – цветок был его ровесником – и положил на ладонь, накрыв другой, сложенной лодочкой, ведь даже от легкого ветерка цветок мог рассыпаться в труху. Из любопытства он поднес цветок к носу: ничего похожего на розу, пахло бумагой. И еще чем-то старым, затхлым, слегка кислым и горечью напоминающим миндаль; к своему огромному удивлению, Самир вдруг разобрал в этом запахе ноту ванили. Как? Разве такое возможно? Тот самый запах, которым веяло от Фирдаус и ее отца, присутствовал и в этой розе! Самир отложил засушенный цветок в сторону и, взяв журнал, сунул нос прямо между раскрытых страниц. Вдохнул: точно, так и есть! Самир подумал, что, должно быть, есть что-то общее в составе сделанной вручную бумаги и ванили; он решил, что обдумает это позже.

Наступила глубокая, омываемая лунным светом ночь; кварталы вокруг Делийских ворот на другом конце Старого города, обнесенного древними стенами, постепенно затихали. Свет в домах потихоньку гас, разведенные в эту зимнюю пору костры для обогрева затухали, бродячие кошки сворачивались под лестницами в пушистые клубки. В этот час тишины каллиграф поднес своей сероглазой бегам в дар флакон драгоценных духов. Обрадованная, она подушилась, нанеся духи туда, где пульсировавшие жилки быстрее раскрывали аромат. Она слегка коснулась запястий, шеи, ложбинки между грудей, впадинок под коленями; каллиграф смотрел на нее с восхищением. В конце концов пара заснула, обнявшись.

Под этой же крышей, в комнате с видом на Золотую мечеть, все не ложилась юная художница, та самая, что рисовала орнаменты на рукописях. При свете одной лишь масляной лампы она держала угольный карандаш над чистым листом бумаги. Прошла не одна неделя, а он все стоял у нее перед глазами. Она не понимала почему, но то и дело задавалась вопросом: встретятся ли они еще раз? Она и мальчик из парфюмерного магазина.

Она никогда не была на «ты» с миром слов, всегда принадлежавшим отцу, хотя пройдут годы и ей придется с ним познакомиться. Ей, в отличие от ее ровесников, нравилась тишина, она выражала себя с помощью чернил и бумаги. Но этот мальчик тогда побудил ее совершить странный поступок, она не ожидала от самой себя такой смелости и решительности. Зажмурившись, она представила его: руки полноваты, не то что ее тонкие, которые она каждый день измазывала в чернилах и потом оттирала с мылом; волосы аккуратно зачесаны назад, лицо обсыпано светлыми родинками, большие уши смешно оттопыриваются. Оказалось, его образ прочно отпечатался у нее в памяти, однако удивительнее всего было то, как они смотрели друг на друга: прямо в глаза, не отводя взгляд.

Отбросив фантазии, Фирдаус вновь сосредоточилась на чистом листе бумаги, крепче зажав в руке угольный карандаш. Она начала с глаз, выписывая темные лучики, похожие на прожилки листа, затем – зрачки, ресницы. Стали возникать очертания лица: глаза, губы, линия подбородка, нос… тот самый нос.

10. Душа розы

Вивек и Самир выехали в Паттоки на танге, нанятой на весь день, еще затемно. Старый город только-только просыпался, а они уже тряслись по его тесным улочкам. И пока сонный Самир тер глаза, борясь с зевотой, его дядя, у которого, похоже, сна не было ни в одном глазу, погонял лошадь, направляя ее к большой дороге, по которой им предстояло ехать до самого конца. Они были в пути уже почти час, когда солнце окончательно взошло, залив мир золотистым светом.

Город наконец уступил место пригороду, пошли фруктовые сады, потянулись поля пшеницы, кукурузы, наконец, плантации жасмина, а там и первые розы. Самир сначала услышал их аромат и только потом увидел – все как дед и рассказывал. Он сразу понял: они приближаются к Паттоки, где земля и воздух напоены розой. Вся деревня предстала перед ним как сплошное море розового. Они уже подъезжали к уходящим за горизонт полям, когда навстречу им вышел мужчина – высокая темная фигура на фоне разгорающегося дня. Он знаком показал им на свободную площадку, где можно было оставить повозку.

– Это Бир Сингх, – пояснил Вивек Самиру. – Он всю жизнь провел в этих полях и слывет истинным знатоком розы, пожалуй, почище нас. Дамас-гулаб – от семечка и до эфирного масла – для него что книга, прочитанная вдоль и поперек. Здесь же работает его многочисленная родня, и вообще в Паттоки многие так или иначе связаны с миром цветов.

«Как наша семья», – подумал Самир.

– Видж-сахиб, намасте. Айе, пойдем… – Бир Сингх поздоровался с ними, сложив ладони перед собой в приветственном жесте, и повел обоих, дядю и племянника, в самую глубь поля. Вивек шел впереди, Самир же то и дело отставал: окружавшие виды завораживали. И Самир не спешил, любуясь пейзажем. Да, дед оказался прав: мир вдруг расцвел всеми оттенками розового. Всюду, куда ни глянь, кусты роз, уходящие рядами вдаль, и каждый ряд усыпан розовым цветом. Здесь, на равнине, розы цвели с марта по апрель; собирали их до восхода солнца, пока оно не лишило цветок аромата, и закладывали в аппараты дистилляции в тот же день.

Мужчины, работая на солнцепеке в штанах по щиколотку и рубахах с длинными рукавами, с покрытыми головами, срывали цветки. Они обрабатывали розовые кусты, и временами их руки двигались так стремительно, что Самир вместо их очертаний видел лишь размытые цветовые пятна. Он завороженно глядел, как загорелые, огрубевшие от мозолей пальцы проникают в гущу кустов, умудряясь обойти колючие шипы, и, не трогая листья, выхватывают раскрытые лепестки вместе с восковыми чашелистиками, бросают их в мешки, висящие на поясе и на шее. Казалось, сборщики двигаются слаженно, едва слышно подпевая себе. Их ритмичный, непроизвольный напев плыл над полем.

Раскрытая чашечка розы была огромной, мягкой, плоской; сборщик хватал ее сверху – порой в обеих его руках оказывалось сразу по несколько цветков – и бросал в мешок; Самиру вспомнилось, как дядя в магазине точно так же хватал обеими руками с полки сразу по несколько флаконов, чтобы показать их покупателям. Румянец у розы дамас-гулаб был лишь слегка розовым, не в пример светлее, чем у более распространенной розы деси-гулаб; румяные мордашки привлекали к себе внимание, игриво выглядывая из джутового мешка.

Следующие два часа они бродили по розовому полю, наблюдая за работой сборщиков, изучая почву и, конечно же, нюхая. Каждый здешний вдох буквально одурманивал Самира. Ему не терпелось рассказать обо всем дедушке; в качестве подарка для него он прихватил большую розу. Полупрозрачная и невесомая, она выглядела совсем как те розы, что делают из тонкой папиросной бумаги.

Утро было в самом разгаре, когда оба уже ехали обратно в Лахор; в повозке лежали тюки с лепестками дамас-гулаб, надежно увязанные и проложенные хлопковой тканью для защиты от палящего солнца. Поверх всех тюков был наброшен брезент, и весь груз – осторожно, чтобы не помять лепестки, – перехвачен веревкой. С грузом и пассажирами танга выехала из пестревшей всеми оттенками розового деревни и двинулась в обратный путь к шумному городу.

На рынке Анаркали, когда Вивек и Самир подъехали к парфюмерному магазину, их уже ждали: Усман, Ариф и Джамил, работники перегонного цеха. Самиру и раньше случалось с ними заговаривать, но никогда еще общение не было таким тесным, как в этот день, который только начинался. Они собирались преподать ему первый урок в таком древнем искусстве, как перегонка. Закатав штанины брюк паджама до колен, засучив курты по локоть и потуже затянув тюрбаны, трое мужчин, работая сноровисто, перенесли душистый груз по лестнице наверх. Самиру впервые позволили войти вслед за ними. Он поднимался медленно, разглядывая шедшие вдоль лестницы потемневшие стены. Как будто земля и небо поменялись местами: закопченный сажей верх стал угольно-черным, а низ, где краска отслаивалась хлопьями, обрел свой изначальный голубой цвет.