Анчал Малхотра – Книга извечных ценностей (страница 14)

– Амбретта, амбретта, амбретта.

С каждым разом, как он произносил это слово, сердце Вивека билось все чаще: «Амбретта, амбретта, амбретта».

В памяти всплыла фотография в коричневых тонах: женщина с глазами лани, мужчина с темным пятнышком на правой скуле. Он инстинктивно поднял руку, чтобы коснуться лица, и вот она – круглая родинка. Вспомнив запах свежего белья и жасмина, он тяжко вздохнул, едва не застонав. Перед мысленным взором предстали бескрайние, до самого горизонта, поля цветущего жасмина. Он вспомнил, как красиво смотрелись зеленая листва и белые цветки на фоне ясного неба. И, конечно же, там была Амбретта. «Амбретта, амбретта, амбретта». Вспомнил он и запах смерзшейся плоти, затхлой воды, кожи, военной униформы, свинца, газа, пороха. Вкус крови, окопную сырость, вонь опаленного мяса. Вспомнил свой страх, вспомнил письма. Писем было так много! Имена людей, названия деревень, чьи-то мечты, надежды и… смерть. Он вспомнил бесконечную гладь воды и корабли словно плавучие острова.

Судорожно вздохнув, Вивек закрыл глаза.

«Не все стоит помнить. Кое-что лучше забыть».

Краем уха он слышал, как племянник, блуждая в поисках по лабиринту стеклянных баночек органа, шепчет: «Амбретта, амбретта, амбретта» – будто ритмичные удары сердца. И когда вновь открыл глаза, Самир уже стоял с победно вскинутой рукой, в которой сжимал флакончик с бледно-желтой жидкостью.

– Амбретта, – подтвердил парфюмер.

9. Уговор

В одно прекрасное утро в середине марта Вивек объявил:

– Паттоки. Запомни это название, путтар.

Не успел Самир и рта раскрыть, как дядя с улыбкой продолжил:

– Вот и наступил сезон цветения роз. На следующей неделе едем в Паттоки.

Стоя за прилавком магазина, он вырвал лист из книги заказов и, объясняя племяннику дорогу, набросал примерный маршрут. В самом верху листа он обозначил Лахор, ниже и чуть правее разместил Касур и, наконец, еще ниже, но левее – Паттоки. Самир свернул лист и положил его в карман.

Тут двери магазина распахнулись, и вошел тот самый каллиграф.

С первого дня, как каллиграф появился в магазине, Вивек взялся за работу над заказом. Он не один вечер колдовал над составом аромата, достойного легендарной «Алифлейлы», и теперь ему не терпелось узнать мнение его нового знакомого.

– Ас-салам-алейкум, устад-сахиб, – приветствовал его Вивек. – Прошу, входите.

– Ва-алейкум-салам, Видж-сахиб, Мохан-джи, как поживаете? – Алтаф положил свои бумаги на прилавок, снял шапку и тепло поприветствовал братьев.

Для всех троих вынесли табуреты, Самир же незаметно отошел вглубь магазина, где мать была занята с покупательницами – двумя сикхскими сестрами, приехавшими из Равалпинди. Они зашли выбрать подарок к свадьбе племянницы и уже отложили несколько упаковок с твердыми духами – для женщин из семьи жениха. И теперь, согласно обычаю, выбирали шесть флаконов для шкатулки в подарок самой невесте; эту шкатулку обыкновенно приобретал отец и наполнял ее принятыми в каждом сезоне цветочными духами. Однако в данном случае обе традиции подвергались серьезному испытанию: во-первых, невесту воспитывала овдовевшая мать и, во-вторых, тетушки, покупавшие невесте приданое, интересовались вовсе не стандартными духами.

– Что-нибудь неизбитое, уникальное, не надо всех этих тминов-жасминов да роз-мимоз. Что-нибудь эдакое, куч чангадикхао на, джи, – попросила та сестра, что повыше, очевидно, старшая; ее речь на пенджаби отличалась мелодичностью. Она принюхивалась к разным бутылочкам в магазине, ее коса при этом раскачивалась в такт движениям. Самир предложил им несколько сочетаний – из тех, что он недавно пробовал и которые ему понравились; мать отошла в сторону, предоставив ему свободу действий.

С разных полок магазина бережно сняли флакончики – духи внутри них представляли большую ценность. Каждые включали в себя несколько ингредиентов, или, иначе, нот, и образовывали совершенно новый аромат. Иногда смесь так и продавали – как начальную версию духов. Но бывало, ее дорабатывали, комбинируя с другими сочетаниями, и в конце концов рождались более дорогие, сложные по составу духи. Эти сочетания ароматов могли напоминать запах животный, фруктовый, цветочный, пряный, травяной или свежий, и дядя всякий раз долго размышлял, прежде чем дать духам название.

Из всех сокровищ, какие у них были, Самир выбрал жемчужину коллекции, «Гаухар», духи из эфирных масел мандарина, ципреола и алойного дерева. «Шафак», что означало «заря», были смесью апельсина, туберозы и ванили. Сочетание сирени и цитруса называлось «Сахил»; придумывая эти духи, Вивек вдохновлялся образами морского побережья, где ему довелось побывать. Игривые, очаровательные «Нарги» состояли из лимонного и розмаринового масел. «Парваз» включали в себя эссенции базилика, мяты и лаванды. И, наконец, впервые Самир предложил покупательницам ветивер и грейпфрут, композицию из своего сна про замшелый туннель; он назвал ее «Сапна». Составляя духи, Самир выбрал самую маленькую пипетку и аккуратно, стараясь не промахнуться, выдавил по капле каждого ингредиента. Вивек всегда внимательно следил за тем, чтобы его ученик не забывал делать при этом пометки: записывал ассоциации, какие вызывает тот или иной запах, вел список ингредиентов, отмечая напротив каждого нужный объем, потому как парфюмерия – искусство, требующее точности.

Мать оторвала от куска ваты комок и скатала его большим и указательным пальцами, ловко превратив в жгутик, при этом она позаботилась о том, чтобы вата оставалась абсолютно чистой, чтобы на нее не попала никакая жидкость. Потом взяла палочку лакри, проткнула ею ватный жгутик и макнула его в зеленоватую жидкость флакона «Сапна». И слегка коснулась им, смоченным в маслянистом иттаре, запястий обеих сестер; те поднесли запястья к носу и вдохнули.

– Аб йе хуи на бат! Это невероятно! – радостно воскликнула старшая сестра. – Прито, тенуйад хей, помнишь поля позади отцова дома? Там возле пруда еще росла высокая трава? Помнишь, как мы детьми играли в прятки в буйных зарослях кхаса? Этот аромат… мне будто бы снова семь лет!

«Вдохнув аромат, человек легко может перенестись в прошлое», – записал довольный Самир. Значит, вот в чем заключаются его, Самира, способности, вот в чем заключается его талант.

Тем временем Вивек поднялся в лабораторию и принес оттуда мешочек из темно-красного фетра, внутри которого находился стеклянный флакончик, такой маленький, что помещался в кулаке. Флакончик был заткнут красивой позолоченной пробкой; Вивек осторожно откупорил его и, взяв тонкую стеклянную палочку, провел по запястью Алтафа всего раз.

«Какая роскошь! – тут же подумал каллиграф. – Изумительно! Восхитительно!»

Ему вспомнилась самая известная из сказок «Тысячи и одной ночи». Царь, столкнувшись с неверностью своей первой супруги, женится снова и снова, казня очередную жену сразу же после брачной ночи, дабы избежать возможной неверности, пока ему не попадается та, что достаточно умна, чтобы сохранить себе жизнь. Она начинает рассказывать сказку, и сказка эта длится из ночи в ночь, отсрочивая казнь рассказчицы. Так продолжается тысячу и одну ночь; в конце концов царь меняется, становясь мудрым правителем.

Алтаф еще раз сделал глубокий вдох-выдох; чувства переполняли его.

Как в свое время он испытал восторг от сказок «Тысячи и одной ночи», так и сейчас пришел в восторг от этих духов: перед его мысленным взором пронеслись сюжеты из истории, легенды, мифы, волшебные сказки и поэтические образы, он тут же представил лист бумаги, по полю которого вьется богато украшенный орнамент в зеленом и золотистом, розовом и голубом тонах. Вынув из пачки принесенной бумаги выделанный вручную лист, Алтаф протянул его Вивеку, чтобы испытать аромат на практически готовом изделии. Капля сорвалась с пипетки и, упав, оставила темное, маслянистое пятно округлой формы на лощеной поверхности листа. Все трое понюхали лист: они его то сворачивали в рулон, то поднимали повыше, то слегка обмахивались им, точно веером. Потом они обсуждали, как именно стоит добавить этот ценный аромат в целлюлозу в процессе производства бумаги.

Затем настал черед Алтафа явить свое творение. На бумаге, плотностью напоминавшей пергаментную, был изображен овал из гирлянды пышной листвы, заключавший в себе три строки, выведенные изящным почерком:

Иттар-када

Видж и сыновья

Основано в 1921 году в Лахоре

Вивеку и Мохану понравилась идея дать название сразу на двух языках, урду и английском: ведь покупатели к ним заглядывали самые разные. Алтаф даже подумал о том, чтобы оставить свободное пространство внизу – для названия самих духов. Этикетку можно печатать разной: и маленькой, чтобы она поместилась на крошечном флакончике для продажи, и покрупнее, чтобы наклеить ее на большой сосуд с базовым эфирным маслом. Поднеся лист с этикеткой к свету, Мохан любовался тем, с каким усердием выписаны детали орнамента – усердие было отличительной чертой семейства Видж. Надпись на этикетке обращала на себя внимание, от нее веяло надежностью и местным колоритом.

– Это все моя дочь, Фирдаус, если кто и достоин похвалы, так это она. Фирдаус – моя ученица, обучается искусству наккаши, – не без гордости сказал Алтаф. – Собственно, она и была с нами в прошлый раз.