Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 97)
Отметим особо, что, согласно директиве ОКВ, скрупулезные и методичные немцы должны были всячески маскировать свои приготовления только до 18 июня. Предполагалось, что из-за гигантской концентрации войск советская разведка неминуемо “прочитает” намерения германской стороны и поэтому дальнейший камуфляж будет излишен. В любом случае 13 часов 21 июня – это последний срок, после него вообще не нужно было придерживаться маскировочных усилий. Армия получила два пароля: «Альтона» – отмена операции, «Дортмунд» – начало операции. ОКВ послало в войска пароль «Дортмунд» вечером 20 июня. Военная машина развернулась с немецкой пунктуальностью в 3.00 22 июня. Началась война на уничтожение России как страны, ее населения как неполноценных биологически и психологически индивидов.
Когда Черчилль проснулся утром 22 июня, ему передали сообщение о том, что немецкие войска пересекли границу Советского Союза. Шесть тысяч жерл германских пушек раскалились до крайности. Четыре группы танковых армий - Кляйста, Гудериана, Гота и Хепнера бросились сквозь оцепеневшую русскую оборону. Две величайшие армии мира столкнулись насмерть. Стратегическая ситуация изменилась радикальным образом.
Черчилль тут же распорядился, чтобы ему предоставили микрофоны Би-би-си в 9 часов вечера этого же дня. Он начал составление речи еще утром, и весь день обдумывал каждую фразу. У него не было времени консультироваться с военным кабинетом, да Черчилль и не ощущал необходимости в этом. В процессе подготовки речи секретарь спросил, как может он идти на установление союзных отношений с СССР - не помешает ли этому вся его прошлая деятельность. Черчилль ответил: “Ни в малейшей степени. У меня только одна цель - разбить Гитлера. Если бы Гитлер вторгся в ад, то я нашел бы как защитить дьявола в палате общин”. Составив текст, Черчилль, как обычно, отошел к послеобеденному сну. А вечером, выступая перед страной и всем миром, он сказал: “Никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я за последние 25 лет. И я не отказываюсь ни от одного сказанного мною слова. Но все это бледнеет перед той гигантской картиной, которая разворачивается перед нами. Я вижу русских солдат, стоящих на пороге родной земли, охраняющих поля, где их отцы работали с незапамятных времен. Я вижу их, защищающих дома, где матери и жены молятся - да, да, бывают времена, когда молятся все - за безопасность своих близких, за возвращение кормильца, своего защитника, своей опоры. Я вижу 10 тысяч деревень России, где средства к существованию добываются на земле с таким трудом, но где все же существуют человеческие радости, где смеются и играют дети. Я вижу надвигающуюся на все это ужасающую мощь германской военной машины. Отныне у нас одна цель, одна единственная - уничтожение нацистского режима. Мы никогда не будем вести переговоры с Гитлером. И пока мы не освободим народы, находящиеся под его ярмом, любой человек или правительство, которое сражается против нацизма, получит нашу помощь, любой человек или государство, которое сражается против Гитлера будет нашим союзником. Такова наша политика… Из этого следует, что мы окажем любую возможную помощь России и русскому народу, и мы будем призывать наших друзей и союзников во всех частях мира занять ту же позицию и следовать ей до конца”.
(В контексте мировой борьбы представляет интерес позиции США. После получения известия о нападении Германии на СССР чиновники государственного департамента США провели сутки в непрестанных дебатах. В заявлении американского дипломатического ведомства говорилось, что “коммунистическая диктатура” так же недопустима, как и “нацистская диктатура”. В заявлении не было никаких патетических слов по адресу жертвы агрессии, но заканчивалось оно выводом, что США помогут русским, поскольку Германия представляет собой большую угрозу. Через два дня президент пообещал помощь Советскому Союзу, но подстраховал это обещание указанием, что официально Советское правительство ни о чем еще не просило, и что главным получателем американской помощи остается Англия).
Со стороны советского правительства не последовало никаких комментариев, но “Правда” опубликовала выдержки из речи Черчилля. Не получив ответа, Черчилль написал письмо Сталину 7 июля 1941 г. 10 июля через Крипса он передал еще более детализированное письмо Сталину, в котором говорилось о принципах совместных действий. 19 июля 1941 г. Черчилль наконец получил первое личное послание от Сталина. Оценивая в целом последовавшую обширную переписку со Сталиным, Черчилль замечает, что отношения с советским руководством складывались далеко не просто. Он пишет, что в их переписке “было слишком много упреков. Во многих случаях мои телеграммы оставались без ответа в течение нескольких дней”. Разница в политических и культурных взглядов была слишком велика. Тем не менее, Черчилль воздал должное своему союзнику: “Сила советского правительства, твердость русского народа, неисчерпаемые запасы русской мощи, огромные возможности страны, жестокость русской зимы были теми факторами, которые в конечном счете сокрушили гитлеровские армии”.
Но значимость этих факторов отнюдь не была очевидной в 1941 г. Ведущие английские военные эксперты разделяли германскую точку зрения, что сопротивление России в 1941 г. не будет долгим. (Напомним, что даже те из германских генералов, которые впоследствии высказывали сомнения в мудрости фюрера, в то время полагали, что Россия будет покорена до конца года). В середине июня 1941 г. британские официальные оценки сводились к тому, что германские армии достигнут Кавказа в конце августа или, в крайнем случае, в начале сентября 1941 г. (Историческим фактом является требование британских военных уничтожить кавказские месторождения нефти, чтобы немцы не смогли ими воспользоваться).
Посетившие Чекерс сэр Джон Дил и американский посол Вайнант полагали, что России удастся сопротивляться лишь шесть недель. Другие, включая Идена и Стаффорда - Крипса давали чуть больший срок. Черчилль слушал все это и резюмировал по-своему: “Готов побиться об заклад, что русские будут сражаться, и сражаться победоносно два года после этого дня”. В своих оценках потенциала Советского Союза, его возможностей выстоять в борьбе с Германией, Черчилль ставил мощь СССР гораздо выше, чем его военные эксперты. Черчилль полагал, что Россия выстоит, хотя борьба и будет долгой. Но и он тогда едва ли мог себе представить, что между 1941 и 1944 годами три из четырех миллионов германских войск будут сражаться на Восточном фронте, что из 13,6 млн. общих германских потерь на Россию придется десять миллионов.
Англичанин А. Кларк пишет о “скорости и глубине танкового удара; безостановочной вездесущести люфтваффе; блестящая координация всех родов войск придавала немцам ощущение непобедимости, неведомое нигде со времен Наполеона. Но русские, казалось, не знали этого, как не знали они правил германских военных учебников… Словно гигантские кедры стояли они прямо, хотя корни их уже были подорваны, они стояли будучи обреченными, чтобы вскоре погибнуть”. И они предпочитали погибнуть, они не гнулись.
Долговременность предстоящей борьбы требовала тщательно координированных усилий, и Черчилль приступил к выработке стратегии антигитлеровской коалиции. Он полагал, что на текущем этапе СССР должен связать силы немцев, а США - японцев. Нападение Германии на СССР сразу же давало англичанам шанс сохранить за собой Египет и Суэцкий канал. И о России Черчилль в ноябре 1941 года говорит, что она в текущий момент больше нуждается в Британии, чем Британия в ней. Одновременно Черчилль хотел, чтобы Вашингтон занял более жесткую позицию в отношении Японии, и писал в эти дни президенту, что слабая политика в отношении Японии и неумение напугать ее “опасностями войны с двух сторон” приведут лишь к тому, что Япония утвердится в своей безнаказанности. Он предлагал сдержать Японию двусторонним американо-английским заявлением. Ему важно было остановить движение японцев на юг, к английским владениям. Если же этого не получится, то Соединенные Штаты вынужденно окажутся в военном союзе с Англией на Дальнем Востоке, что автоматически сделает их союзниками Лондона и в европейской войне. Грустной нотой при этом звучало опасение, что за союзническую помощь Вашингтон неизбежно потребует цену. Его ближайшие друзья и сотрудники, такие как Иден и Бивербрук (как и многие другие в британских правящих кругах), разделяли страх перед тем, что послевоенный мир будет полем американского доминирования. Желание американцев ликвидировать защитительные барьеры Британского содружества наций интерпретировалось ими как стремление войти в британскую зону влияния.
* * *
Однажды в июле 1941 г., помощник президента Рузвельта Гопкинс во второй половине дня пришел к Черчиллю на Даунинг-стрит и оба они вышли посидеть на солнце. Гопкинс сказал, что президент очень хотел бы встретиться с Черчиллем в одинокой бухте, где им бы не мешали. Черчилль немедленно ответил, что уверен в чрезвычайной полезности такой встречи. Через несколько недель английская делегация отправились через океан на запад на недавно построенном линкоре британского флота “Принц Уэллский”. Пересекая океан, Черчилль, пожалуй впервые, с начала войны получил несколько дней абсолютного покоя, возможность размышлять вне пресса ежедневной рутины. Впервые за несколько месяцев он прочитал роман. В кают-компании Черчилль в пятый раз смотрел фильм “Леди Гамильтон” и все равно фильм пленил его.