Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 90)
18 июня Черчилль продиктовал длинное письмо главам британских доминионов. Объясняя развитие событий во Франции, он заверил: “Что бы ни случилось, мы пойдем до конца. Я лично думаю, что этот спектакль страшной борьбы и уничтожения нашего острова вовлечет в борьбу Соединенные Штаты. Если даже мы будем разбиты, сохранится возможность послать наши флоты через океан и продолжить воздушную войну и блокаду. Я надеюсь на Соединенные Штаты… Мы должны быть уверены в том, что вы сделаете все, что в человеческих силах, мы со своей стороны полны решимости сделать все возможное”. Черчилль диктовал все это в своем кабинете, и машинистка быстро печатала. Двери были широко открыты и там на солнце сидел командующий военно-воздушными силами маршал Арнольд. Когда Черчилль окончил редактировать текст, он вышел к маршалу и попросил сделать исправления и улучшения. Но тот был совершенно очевидно взволновал и сказал, что согласен с каждым услышанным словом.
16 июня, в 3 часа пополудни Черчилль предпринял еще один драматический шаг, который в крайних обстоятельствах позволил бы премьеру Рейно продолжать войну во французских колониях. Он предложил создать государственный союз французского и английского народов с двойным гражданством. Это было беспрецедентное по смелости предложение. Собравшись вместе, представители английского и французского правительств написали декларацию о союзе двух стран: “Соединенное королевство и Французская республика объединяются в едином государственном устройстве. Конституция союза обеспечит совместную оборону, единую финансовую и экономическую политику”. О драматическом предложении был уведомлен британский парламент. Оно захватывало воображение, но реальная возможность создания такого государства была более чем спорной. А главное, во Франции уже не верили в подобные экстравагантности.
Большинство французских министров полагало, что Франции никоим образом уже не избежать разгрома, а судьба Англии будет решена вскоре же после краха Франции. Президент Лебрен так и сказал: “Через три недели им скрутят голову”. Согласие на государственный союз с Великобританией означало бы для Петэна “присоединить себя к трупу”. У английских критиков проекта было еще больше прав на подобную метафору.
Франция агонизировала. По поручению кабинета министров Черчилль обратился к нации 17 июня 1940 г.: “Новости из Франции очень плохие, я выражаю сочувствие доблестному французскому народу, который постиг ужасный удар судьбы. При всем этом то, что случилось во Франции, не меняет наших целей. Более того, мы стали единственной надеждой всего мира. И мы сделаем все, что в наших силах, ради того, чтобы быть достойными этой высокой чести”. На следующий день Черчилль поднялся в палате общин: “То, что генерал Вейган назвал Битвой за Францию, закончено. Сейчас должна начаться Битва за Британию. От итогов этой битвы зависит выживание христианской цивилизации. От нее зависит наша английская жизнь, продолжение существования наших установлений и нашей империи. Гитлер знает, что, либо он разобьет нас на этом острове, либо потерпит поражение в войне. Если мы сможем выстоять, вся Европа в конечном счете будет освобождена, и жизнь поднимется на новые высоты. Если же мы потерпим поражение, то весь мир погрузится во мрак нового средневековья. Давайте же исполним наш долг так, чтобы люди через тысячу лет говорили: “Это был их лучший час”.
Произнеся эти бескомпромиссные слова, Черчилль отрезал дорогу назад тем, кого он считал способными пойти на примирение с Германией. В письме американскому адмиралу Кингу 24 июня 1940 г. он пишет о необходимости сделать так, чтобы в будущем английское правительство, “если оно даже не будет поддержано Соединенными Штатами, не оказалось сбитым с толку и не приняло германскую опеку. Было бы неплохо, если бы вы смогли передать ощущение возможности такого поворота событий президенту”.
Франция подписала капитуляцию к том самом вагоне посредине Компьенското леса, где двумя десятилетиями ранее принимала делегацию поверженных немцев. Британская пресса этих дней много писала о нации, замкнувшейся в себя, не любящей путешествовать, о французах, слишком поглощенных своими любовницами, своим супом, своими маленькими земельными участками. Чемберлен, хотя и считал поражение Франции “ударом”, все же испытывал удовлетворение от того, что “мы теперь свободны от всяких обязательств. Лучше бы они с самого начала были нейтральными.” Король радовался, что “теперь некого баловать”. Хэнки испытал “почти облегчение”.
Ожидая худшего, Черчилль укреплял единоначалие. В этой войне не будет подспудной схватки между военными-профессионалами и охочими до авантюр любителями. Черчилль твердо занял созданный им пост министра обороны и ни один военный авторитет не мог оспорить его полномочия. Разумеется, он дал больший простор людям с неортодоксальным мышлением, таким как Бракен, Десмонд Мортон, профессор Линдеман, Бивербрук. Самой суровой критике его административная карьера подверглась со стороны Ллойд Джорджа, который напомнил, что в его военном кабинете были министры высшего персонального калибра - Бальфур, Милнер, Остин Чемберлен, Керзон. Их трудно было сравнить с “поддакивателями” нового черчиллевского окружения. Довольно суровыми критиками британских лидеров были американцы. Не веривший в британское выживание посол Джозеф Кеннеди подает Черчилля (15 июля) как “пьяницу, двумя руками хватающегося за бутылку, чьи суждения редко бывают здравыми”. Другой американский дипломат изображает Черчилля “пьяным половину своего времени”. Скепсис - характерная черта американских оценок выживаемости Британии.
Новая жесткость супруга не прошла незамеченной для Клементины. 27 июня эта женщина пишет поразительное письмо мужу. “Мой дорогой, я надеюсь ты простишь меня, если я скажу тебе нечто, что ты, с моей точки зрения, обязан знать. Одно лицо из твоего окружения (верный друг) сказал мне о существующей опасности того, что люди из твоего окружения выражают общее отсутствие симпатии к тебе из-за саркастических грубых замечаний и излишне жестких манер - кажется, твои секретари согласились быть послушными школьниками и «вынести все» падающее на их плечи и стараться избегать твоего общества. В результате они будут потеряны как носители идей и как исполнители. Я была удивлена и поражена, потому что все эти годы я привыкла к тому, что все работающие с тобой и на тебя
Мой дорогой Уинстон, я должна признаться, что заметила ухудшение в твоих манерах; ты не столь приветлив как обычно. Твоя задача отдавать приказы всем, кроме Короля, архиепископа Кентерберийского и спикера; ты можешь наказать любого и каждого - именно твоя огромная власть должна сопровождаться цивильностью, вежливостью и, желательно, олимпийским спокойствием… Мне было бы невыносимо думать, что те, кто служит стране и тебе, не любят тебя, не восхищаются тобой, не уважают тебя из-за приступов гнева, озлобленности и грубости. У них вызреет либо злоба, либо менталитет рабов. Я написала это письмо в Чекерсе в прошлое воскресенье, порвала его и сейчас написала заново”.
11 июля в Оберзальцбурге состоялось совещание высшего германского командования. Гитлер спросил адмирала Редера, произведет ли на англичан впечатление его “мирное” выступление в рейхстаге? Адмирал ответил, что произведет, если речи будет предшествовать концентрированный налет на Англию. “Он (Редер) убежден, что Англию можно принудить запросить мира, перерезав ее артерии снабжения посредством беспощадной подводной войны, воздушных налетов на конвои и сильных налетов на ее главные центры”. А Гальдер записал в дневнике: “Фюрера больше всего занимает вопрос, почему Англия до сих пор не ищет мира. Он, как и мы, видит причину в том, что Англия еще надеется на Россию. Поэтому он считает, что придется силой принудить Англию к миру. Однако он несколько неохотно идет на это. Причина: если мы разгромим Англию, вся Британская империя распадется. Но Германия ничего от этого не выиграет. Разгром Англии будет достигнут ценой немецкой крови, а пожинать плоды будут Япония, Америка и др.”
В конце июня и начале июля 1940 года Черчилль осматривал пляжи южной Англии, ожидая скорой германской высадки. Начальники штабов согласились с планом Черчилля встретить германское вторжение при помощи “групп леопардов” - двадцатитысячных ударных отрядов, расположенных не далее семи километров от линии побережья, “готовых броситься к глотке любых высаживающихся сил”.
Для того, чтобы преодолеть сопротивление британского флота, немцы нуждались в военных кораблях, а корабли были у французов. Французский флот в Средиземном море уступал только британскому. Часть его, размещенная в Александрии была блокирована англичанами, но эскадры в Тулоне и Дакаре были за пределами британского воздействия. Промежуточное положение занимала военно-морская база в Мерс-эль-Кебире (Оран). Шесть французских крейсеров могли явиться грозной подпорой высадки, попади они после капитуляции Франции 22 июня в руки немцев. Черчилль ощутил критическую значимость французских кораблей быстрее и острее других. Он предложил французскому адмиралу Жансулу увести корабли в контролируемые англичанами воды. Но лояльный новому режиму Петэна морской министр Дарлан, запретил любые перемещения французских судов. Тогда Черчилль принял одно из самых суровых решений своей жизни. 4 июля корабли эскадры сэра Сомервила получили приказ открыть огонь по вчерашним союзникам. Залп продолжался пять минут, два крейсера были выведены из строя, 1200 французских моряков погибли. В огне этих выстрелов исчез и англо-французский союз. Пораженной палате общин Черчилль сказал на следующий день, что “французские корабли сражались в этом неестественном поединке с мужеством, характерным для французского флота. Дадли Паунду он сказал с горечью, что “французы проявили такую энергию впервые с начала войны”. Всему миру была важнее другая оценка: Британия как бы сожгла мосты за собой, она сказала этим ударом, что будет сражаться до конца.