Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 89)
4 июня 1940 г. Черчилль произнес в палате общин самые знаменитые слова своей продолжительной политической жизни. В отличие от относительно краткого выступления 26 мая эта речь длилась 34 минуты, она была только что создана премьером - никто не может сказать, когда он нашел для этого время. Интеллектуальная битва с Галифаксом едва закончилась и теперь Черчилль говорил не в душной прокуренной комнате, а на всю продуваемую океанскими ветрами Англию, на весь замерший в ожидании финала европейских событий мир. «Даже если значительные части Европы и многие старые и знаменитые государства падут или будут в шаге от падения в руки гестапо и всего отвратительного аппарата нацистского правления, мы не поколеблемся и не падем ниц. Мы будем продолжать войну до конца. Мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться с растущей уверенностью и увеличивающейся мощью в воздухе, мы будем защищать наш остров, чего бы нам это ни стоило. Мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться в местах высадки, мы будем сражаться в полях и на улицах, мы будем сражаться в холмах; мы никогда не сдадимся, и даже если, во что я ни на секунду не поверю, наш остров или большая его часть, погибая, попадет в руки врага, тогда наша Империя за морями, вооруженная и охраняемая Британским флотом будет продолжать борьбу до тех пор, пока, в милостивый господний час, Новый мир со всей своей мощью не выступит на освобождение Старого».
Ради этих слов он прожил свою жизнь - он ободрил и придал мужество нуждающейся в нем стране. Как греческий хор, обозначающий голос судьбы в великой трагедии. Этот словесный катарсис давал необходимое вдохновение нации. Тот, кто слышал эти слова в роковой час, уже не мог их забыть. Один из членов парламента написал Черчиллю: «Эта речь - на тысячу лет и она стоит тысячи пушек».
В эти дни Черчилль размышляя над возможными поворотами американской политики. В письме премьер-министру Канады Маккензи Кингу 5 июня 1940 г. он пишет: “Мы не должны позволить американцам смотреть слишком самодовольно на перспективу британского поражения, благодаря которому они могут получить британский флот и главенство над Британской империей. Если мы будем побеждены, а Америка останется нейтральной, я не могу предсказать, какой оборот примет германская политика”. Черчилль был готов поделиться даже частью флота и империи за то, чтобы Соединенные Штаты вступили в войну. Он предупреждал американцев, что, если они останутся нейтральными, то не получат ни флота, ни британского колониального наследия.
После Дюнкерка - поспешной переправы британского корпуса домой через Ла-Манш - советники Черчилля посчитали, что в сложившихся обстоятельствах полет во Францию сопряжен с неоправданным риском: в небе царили самолеты люфтваффе. В поисках помощи советники обратились к Клементине, но ошиблись в ее реакции: “Идет битва; другие летают; он должен летать”. Черчилль взлетел в небо 11 июня в четвертый раз со времени начала немецкого наступления. Теперь он должен был приземлиться на небольшом аэродроме южнее Парижа. Выходя из самолета, Черчилль как обычно, попытался улыбнуться и придать лицу уверенное выражение, но вскоре понял, что все это уже никому не нужно. Французы были слишком безразличны. За прошедшую неделю события достигли своей нижайшей точки. Напрасно Черчилль напоминал маршалу Петэну (ставшему вице-премьером кабинета) вечера, которые они проводили в 1918 году в период немецкого наступления. Напрасными были напоминания о словах, сказанных Клемансо в то время: “Я буду сражаться перед Парижем, в Париже и за Парижем”. Черчилль убеждал союзников, что “Германия не оставит нам места на земле; они низведут нас до положения рабов навечно”. Маршал Петэн ответил очень спокойно, что в прежние времена у французов был стратегический резерв в 60 дивизий, сейчас такого резерва нет.
Иден следил за лицами французов, когда Черчилль на этом совещании в Бриаре уведомил их в решимости сражаться даже в одиночестве. «Рейно был невозмутим, а Вейган вежлив - едва скрывая свой скептицизм. Маршал Петэн смотрел откровенно издеваясь. Хотя он не сказал ничего, его взгляд нельзя было трактовать двояко: это блажь. Вейган не мог выразить своего неверия в успех более откровенно: «Я беспомощен, поскольку у меня нет резервов». Защищать Париж не хотел никто, зря только Черчилль обмолвился об этом. «Не будет ли огромная масса Парижа и его пригородов препятствием, разделяющим силы противника, как это было в 1914 году, или как Мадрид стоял в гражданской войне в Испании?» Вейган: «Превратив париж в руины мы не решим вопроса».
Французы потребовали от Черчилль, чтобы тот прислал имеющиеся у англичан истребители. Черчиллю нужно было иметь немалое мужество, чтобы ответить: “Это не решающий момент, это не решающая точка войны. Такой момент наступит, когда Гитлер бросит свои силы против Великобритании. Если мы сможем сохранить контроль в воздухе, мы сможем выстоять”. Резерв истребителей остался в Великобритании. При этом британский премьер заявил: “Английский народ будет сражаться до тех пор, пока Новый мир не отвоюет Старый. Скорее мы подведем черту под нашей историей, чем превратимся в вассалов или рабов”. Но благообразный маршал Петэн уже не думал ни о “последнем редуте в Бретани”, ни об отходе в Северную Африку. Французы напомнили Черчиллю, что вскоре вся германская мощь будет сосредоточена против Британии. Что будут тогда делать англичане? Черчилль ответил что побеспокоится о том, чтобы “как можно больше немцев утонуло по пути, а затем мы будем бить по голове доплывших”.
Французская галантность ступила место мрачно-обреченному взгляду на жизнь и о британском премьере уже никто, собственно, не заботился. Двух французских офицеров ранним утром поразил вид Черчилля, напоминающего “разгневанного японского духа в длинном ниспадающем кимоно из яркого красного шелка”, ищущего ванную комнату. Французский пти дежене - легкий завтрак был абсолютно недостаточен британскому премьеру.
Во время ужина с французским руководством по правую сторону от Черчилля сидел Рейно, а по левую - недавно назначенный заместителем военного министра генерал Шарль де Голль. Это соседство имело немалое значение для дипломатической истории Европы. Настроение у Черчилля было подавленным. Впервые за 125 лет мощный противник располагался на противоположном берегу Ла-Манша, готовясь к удару по Великобритании. Среди французов его внимание привлекла высокая фигура нового заместителя военного министра. Улетая из Франции, Черчилль прошел мимо группы французов, среди которых стоял генерал де Голль. Ему Черчилль сказал вполголоса по-французски: “Вот человек, отмеченный судьбой”.
В четверг 13 июня Черчилль - как жест отчаяния - вылетел во Францию в последний раз. Он приземлился на изрытом немецкими бомбами аэродроме Тура. Его уже никто не встречал. Погода была штормовой. У начальника аэродрома выпросили «Ситроен» и проследовали в префектуру. Обедали молча в задней комнате маленького ресторана. Наконец прибыл Рейно. Последнее совместное заседание Верховного военного совета. Происходило то, чего Черчилл боялся более всего - французская армия дезинтегрировала на глазах и никто не пытался остановить процесса. Когда Черчилль, выслушав мольбу французов о разрешении на сепаратный мир, сказал «Je comprends» (выражая тем самым то, что он понимает дилемму Рейно), стоявшие рядом французы во главе с Полем Бодуэном, используя лексикологическую неточность, поспешили интерпретировать его слова как согласие на французское сепаратное перемирие[3]. (Взлетев из Тура вечером 13 июня, Черчилль возвратился на французскую землю почти ровно через четыре года - 12 июня 1944 г.). Тогда будущего представить себе не мог никто. И менее всего Черчилль Через три дня он запланировал еще одну встречу с Рейно в Бретани. И уже сел в поезд, когда открыл только что полученную телеграмму: «Встреча отменяется, объяснительное послание следует». Премьер полчаса не выходил из вагона. Трудно подчиняться отвернувшейся от тебя судьбе.
Через два дня немцы вступили в Париж. Французы попросили освободить их от обязательства не заключать сепаратного мира.
Последовали последние усилия вовлечь в конфликт Соединенные Штаты Америки. В ночь с 14 на 15 июня Черчилль написал Рузвельту: “Я уверен, что Америка в конце концов должна будет вступить в войну, но вы должны учесть, что через несколько дней французское сопротивление может быть сокрушено и мы останемся одни”. Чтобы добиться позитивной американской реакции, Черчилль прибег к редкому для себя приему - нарисовал страшную для американцев картину, кто будет противостоять им в случае крушения Британии. Хотя английское правительство никогда не откажется послать британский флот за океаны, “если сопротивление здесь будет подавлено, может быть достигнута такая точка, когда нынешние министры не будут контролировать события и тогда начнутся попытки найти ниболее легкие условия, на которых Британские острова могли бы стать вассальным государством гитлеровской империи”. Судьба британского флота станет тогда ключевым обстоятельством американской истории.