Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 24)

Как же развивалось сражение в Европе? Германское военное командование вступило в первую мировую войну руководствуясь “планом Шлиффена”, согласно которому основные силы рейха устремились через Бельгию в Северную Францию, заходя с севера во фланг французской армии. На востоке войскам прикрытия поручено было сдерживать русские корпуса на границах Восточной Пруссии. Французский главнокомандующий Жоффр не верил, что немцы пройдут через центральные и западные провинции Бельгии, потому что там не было хороших дорог, годных для продвижения больших армий. По мнению Черчилля, не существует объективных оснований утверждать, был ли план Шлиффена удачным или нет. Фактом является, что начальник генерального штаба Германии фон Мольтке (племянник победителя французов в 1870 году) допустил отклонение от плана - он поступил более осторожно, чем завещал фон Шлиффен. Генерал Мольтке направил на север Франции на 20% войск меньше, чем того требовал сакраментальный план и, соответственно, на 20% увеличил численность войск, стоявших на восточных германских границах. Возможно, что это изменение было фатальным для германского наступления. Черчилль склонен был думать, что, будь план Шлиффена применен в первоначальном виде - с концентрацией четырех пятых германской армии на севере Франции, западные союзники оказались бы в самом тяжелом положении. Но, “план не был выполнен до конца и мы выжили”.

Выдвижение армий Ренненкампфа и Самсонова в Восточную Пруссию вызвало определенное замешательство в стане немцев. Но с прибытием в штаб Восточного фронта Гинденбурга и Людендорфа начинается “научная” война германского командования против храброго, но лишенного стратегического видения и организации элитарного русского воинства. Определенное спокойствие в отношении активности русских вносил заместитель Людендорфа Гофман (который следил за русской армией на сопках Манчжурии и который еще подпишет Брестский мир). В свое время он служил германским военным атташе в Санкт-Петербурге и никакая глупость со стороны русского военного руководства не могла его удивить. Другие удивлялись, а он принял как должное то, что русский командующий армией по радио клером, открытым текстом ставил задачи своим командирам корпусов. Он же убедил Людендорфа, что Ренненкампф не будет спешить на помощь Самсонову - два генерала не разговаривали друг с другом, а их дуэль во время японской войны предотвратил лишь царь. Гофман убедил Людендорфа, что русские послания подлинны и что Ренненкампф не прибудет вовремя на помощь Самсонову.

Русские первая и вторая армии разместили на германской территории 410 батальонов, 232 кавалерийских эскадрона и 1392 пушки против 224 батальона пехоты, 128 эскадронов и 1130 пушек немцев. Женщины из аристократических семей в Петрограде собирали деньги на премию первому русскому солдату, который войдет в Берлин. В последовавшей битве горько обозначилось несчастье России - отсутствие плана, взаимосвязи, раскованной энергии, полагание на авось. Жертвенность все это не компенсировала. В битве при Танненберге (совсем рядом с великим полем Грюнвальда, где лежали кости победоносных предков) русская армия потеряла 310 тысяч человек и 650 пушек. Это был цвет кадровой русской армии, и это была плата за Париж.

Черчилль высоко оценил жертвенные действия русской армии в те дни, когда германские войска, создав превосходство над французами и англичанами, обрушились на Северную Францию через Бельгию. В “Мировом кризисе”- своей истории первой мировой войны - Черчилль писал: ”Нужно отдать должное русской нации за то благородное мужество и лояльность по отношению к союзникам, руководствуясь которыми она бросилась в бой. Если бы русские исходили лишь из собственных интересов, они должны были бы отвести свои армии от границы до тех пор, пока не закончится мобилизация огромной страны. Вместо этого они одновременно с мобилизацией начали быстрое продвижение не только против Австрии, но и против Германии. Цвет русской армии скоро полег в ходе сражений на территории Восточной Пруссии, но вторжение русской армии пришлось как раз на решающую фазу битвы за Францию”. Нервы германского генерального штаба дрогнули, и 25 августа два армейских корпуса германской армии были отправлены из Франции на восток. Поздним вечером 26 августа 1914 года начальнику штаба восточного фронта Людендорфу позвонили из штаб-квартиры верховного главнокомандующего в Кобленце. Полковник Герхард Таннен, начальник оперативного отдела верховного главнокомандования, радостным тоном (его одновременно слушали генерал Людендорф и полковник Гофман) сообщил, что в Восточную Пруссию направляются с запада два корпуса и кавалерийская дивизия. Людендорф помнил о завещании фон Шлиффена - ни при каких обстоятельствах не ослаблять правый фланг германской армии, делающей серповидное движение через Бельгию и Северную Францию к Парижу. Поэтому он, не выражая ожидаемого оптимизма, ответил, что его восьмая армия не нуждается отчаянно в подкреплениях. В любом случае они (подкрепления) прибудут слишком поздно, чтобы повлиять на ход той битвы, в которую вовлекалась восточная армия. Если существуют какие-либо сомнения в победе на Западе, эти корпуса должны остаться на своем месте. Таннен пожелал Людендорфу спокойной ночи и удачи.

Удача в данном случае способствовала союзникам. Возможно именно этих корпусов не хватило Германии на Марне, и в этом смысле вторжение в Пруссию Ренненкампфа и Самсонова изменило конечный итог войны. 31 августа лорд Китченер телеграфировал командующему английским экспедиционным корпусом сэру Джону Франчу единственное за весь месяц ободряющее сообщение: “32 эшелона германских войск, согласно полученным данным, вчера были переброшены с западного фронта на восток, чтобы встретить русских”.

Черчилль считал главным сражением первой мировой войны битву на Марне. Впоследствии у немцев были возможности достичь многих побед (к примеру, в 1917 году они могли сокрушить французскую армию; у них был шанс осуществить блокаду британских островов; Соединенные Штаты могли не вступить в войну, и это укрепило бы позиции Германии), но никогда уже, с точки зрения Черчилля, абсолютный триумф немцев не мог быть достигнут так, как это казалось возможным в начале сентября 1914 года - перед битвой на Марне. Именно эта битва, считал Черчилль, придала войне затяжной характер. Для Черчилля всегда была убедительной следующая хронология: 3-го сентября 1914 г. император Вильгельм 11 и генеральный штаб Германии, одержав победу над русскими в Восточной Пруссии, ощущали полную возможность победы на Западе. Но через неделю, 10 сентября, после сражения на Марне, начальник генерального штаба Мольтке заявил кайзеру, что Германия “потерпела поражение в войне”.

Что же произошло во Франции? Если даже не придерживаться крайних суждений, все же следует сделать вывод, что французский генеральный штаб не блистал талантами. Главной идеей знаменитого плана за номером ХУ11, которым руководствовались французы (и вместе с ними английский экспедиционный корпус), была максимально быстрая в начальные дни войны концентрация войск на центральном участке фронта с целью нанесения противнику упреждающего удара. По меньшей мере, это был неудачный замысел. Французы, отмобилизовав свои корпуса, бросились в Лотарингию. Не встретив особых трудностей, они прошли Эльзас. Немцы, согласно “плану Шлиффена”, не сдерживали французов, позволяя им войти в глубину германского предполья с тем, чтобы они остановились в Арденнах - территории, весьма сложной для ведения наступательных действий. Собственно, немцы предвосхитили отсутствие во французском плане учета фактора современной технологии: появление пулеметов, тяжелой артиллерии, колючей проволоки (многое из этого внимательные немецкие наблюдатели увидели на первой войне современного типа - русско-японской - десятью годами раньше).

Первые же месяцы войны обнаружили два важнейших новых фактора военной стратегии. Первый - огромное превосходство германской артиллерии. В частности, превосходство германских тяжелых орудий над полевыми пушками французов привело к краху французское наступление. “Умение германской армии применять в период маневренной войны,- пишет Ллойд Джордж, - тяжелые орудия гораздо более крупного калибра, чем мы это считали возможным для полевой артиллерии; опустошения, которые причиняли нам их “чемоданы” и “берты”, как непочтительно были прозваны гигантские снаряды германцев, были настоящим откровением для наших военных вождей - как британских, так и французских. Те способы защиты от них, которые изобретались наспех, оказывались совершенно недостаточными: армии союзников отступали, поражаемые этими смертоносными орудиями. Неглубокие траншеи, наспех вырытые в земле, нисколько не защищали от дождя разрывных снарядов, выбрасывавшихся германской тяжелой артиллерией. С другой стороны, когда пришел черед отступать германцам, они зарывались глубоко в землю, и бомбардировка легкими орудиями была бессильна против такой защиты. А когда война обратилась в войну окопов, мы обнаружили, что шрапнель наших полевых орудий бессильна даже снести проволочные заграждения”.