Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 22)
Субботним утром 1 августа Асквит собрал кабинет министров. Среди погруженных в тяжелые мысли политиков выделялся первый лорд адмиралтейства (“Уинстон в воинственном настроении и требует немедленной мобилизации, он отнимает, по меньшей мере, половину времени”, записывает Асквит). Бивербрук дал живое описание Черчилля 1 августа 1914 года : “Я видел человека, который получил давно ожидаемые известия. На его лице не было следов депрессии… Он не обхватывал голову руками, как это делали тогда многие выдающиеся люди, обратившиеся к небесам со словами, что их мир приблизился к концу. Определенно, у него не было ни страха, ни скованности. Он выглядел как человек, собирающийся на хорошо известную ему работу”.
Утром следующего дня, когда Герберт Асквит еще завтракал, явился германский посол Лихновский. “Он был очень эмоционален,-пишет Асквит,- и умолял меня не становиться на сторону Франции. Он сказал, что у Германии, зажатой между Францией и Россией, больше шансов быть сокрушенной, чем у Франции. Он, бедный человек, был очень взволнован и рыдал… Я сказал ему, что мы не вмешаемся при выполнении двух условий:1)Германия не вторгается в Бельгию, и 2)не посылает свой флот в Ла Манш”.
Перед Черчиллем в эти дни стояла специфическая проблема. Несколько лет тому назад в Турции был проведен сбор денег, при котором возбужденное милитаристской пропагандой население (даже крестьяне) сдавали деньги на постройку современных военных кораблей. Было собрано 6 млн. фунтов стерлингов и на британских верфях турки заказали два линкора с орудиями калибра 12,5 дюйма. Оба эти корабля, названных “Султан Осман” и “Решедие” были готовы к плаванию в июле 1914 года. Но 31 июля, когда война в Европе стала реальной, Черчилль убедил короля, что в сложившихся обстоятельствах не имеет смысла передавать корабли туркам. Турецкий командующий и матросы ожидали размещения на линкорах и грозили взять построенные на турецкие деньги корабли штурмом. Черчилль ответил им, что атака будет отражена вооруженной силой. Как ни протестовали турки, вскоре оба линкора вошли в состав британского флота. Турция в отчаянии обратилась к Германии и 2 августа 1914 года между ними было подписано секретное соглашение.
В решающий для английской истории момент Ллойд Джордж был единственным влиятельным членом кабинета министров, склонным к нейтралитету и Черчилль предпринял большие усилия, чтобы его переубедить. В серии записок, которую он в ходе многочисленных обсуждений передал через стол Ллойду Джорджу, приводились самые резнообразные аргументы, включая патриотизм, имперские выгоды и мотивы личной дружбы. Наблюдавший за ними издатель влиятельной газеты “Таймс” Д.Робинсон написал, что “Уинстон Черчилль сделал более других, чтобы кабинет предпринял решительные действия”.
Вечером 1 августа Черчилль обедал в адмиралтействе. “Мы сидели за столом и играли в бридж, карты только что были розданы, когда принесли красный ящик из Форин-оффиса, я открыл его и прочитал: “Германия объявила войну России”.
Теперь у Черчилля не было сомнений, что началась цепная реакция, которая затронет и Британию. Первый лорд адмиралтейства покинул игорный стол, пересек площадь Конных парадов и через калитку парка вышел на Даунинг-стрит 10. Как вспоминали присутствующие, на лице Черчилля читалось воодушевление. Черчилль сообщил Асквиту, что мобилизует военно-морские силы и направляет крейсера для охраны торговых путей. Это было именно то, что совсем недавно кабинет министров запретил ему сделать. На этот раз молчание премьер-министра означало согласие. “Я вернулся в адмиралтейство и отдал приказ”. На обратном пути в адмиралтейство Черчилля встретил Грей со следующими словами : “Я только что сделал нечто важное. Я сказал французскому послу Камбону, что мы не позволим германскому флоту пройти в пролив Ла-Манш”. После полуночи Черчилль написал жене: “Вот и все. Германия оборвала последние надежды на мир, объявив войну России. Германская декларация о войне против Франции ожидается с секунды на секунду… Мир сошел с ума, мы должны бороться за себя и за наших друзей”.
Дано ли людям знать, какой поворот совершит судьба? Черчилль думал, что в эти дни он спасает Британскую империю, на самом деле он встал на дорогу, которая через две мировые войны низведет Британию до положения средней европейской страны. Черчилль думам, что он возрождает имперскую славу, что он укрепляет “Юнион Джек” на четверти земной территории. А в результате доминионы получили уникальную возможность самоутвердиться и подготовить свою самостоятельность. Британская империя бросила все свои силы на страшную борьбу, в которой, как оказалось, она и не могла достичь подлинно значимых результатов. Черчилль смело шел на войну, которая не принесла Британии славы, но которая отняла у нее жизненные силы.
3 августа последовал германский ультиматум Бельгии. Теперь почти все министры были согласны с тем, что у Англии нет выбора. Теперь уже Ллойд Джордж уговаривал лорда Морли и сэра Джона Саймона - двух членов кабинета, которые сопротивлялись вступлению в войну. Морли ушел в отставку, а Саймона удалось уговорить. Все точки над i были поставлены, когда кайзер Вильгельм II объявил войну Франции и информировал бельгийцев, что германские войска войдут на бельгийскую территорию в течение следующих 12 часов.
Когда премьер-министр Асквит во главе кабинета вошел в зал палаты общин, депутаты встретили его овацией. Бледный как мел Грей объявил, что, если Англия не поддержит Бельгию, “мы потеряем уважение всего мира”. Несколько пацифистов в палате общин пытались остановить безумие, но их заглушили криками: “Садитесь”. Многие в стране думали как Литтен Стрейчи, известный публицист: “Бог разместил нас на этом острове, а Уинстон дал нам военно-морской флот. Было бы абсурдно не воспользоваться этими преимуществами”. Но, пожалуй, самое точное определение текущего момента дал Грей, который может быть более всех сделал для вовлечения Британии в войну. Стоя у окна в этот вечер и наблюдая, как зажигаются уличные огни, он сказал: “Огни сейчас гаснут повсюду в Европе и, возможно, мы не увидим их снова зажженными на протяжении жизни нашего поколения”. Это была выданная заранее эпитафия тем 750 тысячам молодых англичан, которым суждено было погибнуть в битвах первой мировой войны, эпитафия прежнему мировому порядку, старой системе социальных отношений.
Именно в это время Германия объявляла войну Франции. Канцлер Бетман-Гольвег говорил о неких восьмидесяти офицерах, которые в прусской униформе пересекли границу на двенадцати автомобилях, о летчиках, которые якобы сбросили бомбы на Карлсруэ и Нюрнберг. Канцлера превзошел министр иностранных дел фон Ягов, распространявшийся относительно французского врача, пытавшегося заразить колодцы Меца холерой.
Уинстон Черчилль всеми мыслями был на континенте, читая сообщения о тяжелых боях в Бельгии. Берлин полностью игнорировал ноту Грея, сокращая последние часы мира, хотя после столетия безмятежного спокойствия трудно было представить, что явит собой военный конфликт для Британии. Позади был не только век относительной безопасности, но и превосходства Британии ( или, если выражаться словами германского министра Матиаса Эрцбергера, “столетие нетерпимой гегемонии”). В два часа пополудни Асквит уведомил палату общин о посланном в Берлин ультиматуме. Уайтхолл был заполнен возбужденной толпой. “Все это наполняет меня печалью”,- напишет он Венеции Стенли. Не в силах сдержать волнение Асквит сел за руль автомобиля и отправился на часовую прогулку, затем вернулся на Даунинг-стрит. Шли часы, Марго Асквит смотрела на спящих детей. Затем она присоединилась к мужу. В комнате кабинета сидели Грей, Холдейн и другие. В девять вечера пришел Ллойд Джордж. Все молчали. Вдали слышалось пение толпы. С ударами Биг Бена лица министров побелели. Как пишет Ллойд Джордж, “это были самые роковые минуты для Англии, с тех пор как существуют Британские острова… Мы вызывали на бой самую могущественную военную империю, которая когда-либо существовала… Мы знали, что Англии придется выпить чашу до дна. Сможет ли Англия выдержать борьбу? Знали ли мы, что до того как мир в Европе будет восстановлен, нам придется пережить 4 года самых тяжелых страданий, 4 года убийств, ранений, разрушений и дикости, превосходящих все, что до сих пор было известно человечеству. Кто знал, что 12 миллионов храбрецов будет убито в юном возрасте, что 20 миллионов будет ранено и искалечено. Кто мог предсказать, что одна империя вынесет потрясение войны; что другие три блестящих империи мира будут раздавлены в конец и обломки их будут рассеяны в пыли; что революция, голод и анархия распространятся на большую половину Европы?”
Часы Биг Бена прозвучали тогда, когда Черчилль завершил диктовку инструкций своим адмиралам. Корабли военно-морского флота Британии получили сигнал: “4 августа 1914 г. 11 часов пополудни. Начинайте военные действия против Германии”. Через открытые окна адмиралтейства Черчилль мог слышать шум толпы, окружившей Букингемский дворец. Публика пребывала в приподнятом настроении, слышалось пение - “Боже, храни короля”. На Даунинг-стрит 10 он увидел министров, сидящих в мрачном молчании вокруг покрытого зеленой скатертью кабинетного стола. Марго Асквит стояла у дверей, когда входил Уинстон Черчилль. “У него было счастливое выражение лица, он буквально мчался через двойные двери в зал заседания кабинета”. Второй свидетель - Ллойд Джордж записал: ”Через 20 минут после этого рокового часа вошел Уинстон Черчилль и уведомил нас, что все британские военные корабли извещены по телеграфу во всех морях о том, что война объявлена и что им следует согласовать с этим свое поведение. Вскоре после этого мы разошлись. Этой ночью нам не о чем было больше говорить. Завтрашний день должен был принести с собой новые задачи и новые испытания. Когда я покинул зал заседаний, я чувствовал себя так, как должен чувствовать человек, находящийся на планете, которая вдруг чьей-то дьявольской рукой была вырвана из своей орбиты и мчалась с дикой скоростью в неизвестное пространство.”