Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 21)
В этот вечер Герберт и Марго Асквит принимали чету Черчиллей и Бенкендорфов. Асквит был в явно подавленном состоянии. С этого времени кабинет министров заседал ежедневно. Грей в это время снимал дом у Черчилля, поскольку первый лорд адмиралтейства жил в казенном доме адмиралтейства. В самые острые дни кризиса он переселился к близко от Вестминстера живущему Холдейну. Специальный слуга день и ночь сидел у дверей передовая ящик с телеграммами Грею. У Грея была “простая” философия: “Отступить от событий означает доминирование Германии, подчиненность Франции и России, изоляцию Великобритании. В конечном счете Германия завладеет властью над всем континентом. Как она использует эту власть в отношении Англии?”
Прибывшему из норвежских фиордов Вильгельму царь Николай телеграфировал: “Я рад, что вы возвратились… Подлую войну объявили слабой стране… Я прошу вас во имя нашей старой дружбы остановить ваших союзников, чтобы они не зашли слишком далеко”. На полях этой телеграммы Вильгельм пометил: “Признание его собственной слабости”. Германский замысел был достаточно прост: конфликт локализовать, Сербию сделать зоной влияния Вены, влияние Австрии возродить, Россию лишить статуса великой державы, баланс сил на Балканах изменить, соотношение сил в Европе изменить радикально. Если Сербия, Россия, Франция и Англия соглашались с логикой Берлина, история Европы делала достаточно крутой поворот. Черчилль стоял среди тех, кто препятствовал этому повороту.
На пляже в этот день Черчилль быстро раздал лопаты детям и начал строить песочный дворец у самой кромки волн. Мы читаем в его дневнике: “Это был прекрасный день. Северное море сверкало до самого горизонта”. Но на соседней вилле был телефон и именно по нему в полдень этого воскресенья Черчилль узнал о том, что Вена признала ответ Сербии неудовлетворительным, порвала дипломатические отношения с ней и произвела мобилизацию. Теперь безмятежно ожидать развития событий было нельзя, и Черчилль отправился в Лондон ближайшим поездом. В газетах сообщалось, что толпы венцев “охватила буря восторга, огромные толпы шествуют парадом по улицам и поют патриотические песни”. Готова ли была Британия видеть Европу германизированной? Собственно, это прояснилось вечером 29 июля, когда посол Лихновский телеграфировал Бетман-Гольвегу содержание своей беседы с Греем. Министр желал, чтобы Австрия приостановила свои действия и согласилась на посредничество Германии, Италии, Франции и Британии. Если Австрия не примет этого предложения, то считать британский нейтралитет гарантированным не следует. “Британское правительство может оставаться в стороне до тех пор, пока конфликт ограничен Австрией и Россией. Но если в дело будут вовлечены Германия и Франция, тогда ситуация для нас радикально изменится и британское правительство будет вынуждено изменить свою точку зрения”. Для Бетман-Гольвега это был гром среди ясного неба. Мы можем прочитать комментарии кайзера на полях телеграммы Лихновского: “Худший и самый скандальный образец английского фарисейства. Я никогда не подпишу морской конвенции с этими негодяями… Эта банда лавочников пыталась усыпить нас обедами и речами”.
Черчилль спросил Грея, содействовал ли бы его дипломатическим усилиям приказ о сосредоточении британского флота. Грей ухватился за эту мысль и просил сделать заявление о приведении английского флота в состояние боевой готовности как можно скорее: такое предупреждение подействует на Германию и Австрию. В служебной записке, ставшей известной только после окончания войны, значилось: “Мы надеялись, что германский император поймет значение демонстративных действий английского флота”. Лондонская “Таймс” одобрила заявление первого лорда адмиралтейства, как “адекватным образом выражающее наши намерения показать свою готовность к любому повороту событий”.
На заседании военного кабинета 29 июля 1914 г., Черчилль заявил, что английский флот “находится в своем лучшем боевом состоянии. 16 линейных кораблей сосредоточены в Северном море, от 3 до 6 линкоров - в Средиземном море. Второй флот метрополии будет готов к боевым действиям в течение нескольких дней. Наши запасы угля и нефти достаточны”. Кабинет министров решил послать телеграммы военно-морским, колониальным и военным учреждениям с приказом объявить боевую готовность в 2 часа пополудни.
Будучи членом комитета имперской обороны с 1907 года, Черчилль имел свои представления о том, что должна делать Британия в случае начала войны (инструкцию на случай возникновения военных действий в Европе он издал еще в январе 1913 года). В предшествующие годы адмиралтейство провело обследование германского, голландского, датского и скандинавского побережья, которое могло стать ареной наступательных действий против Германии. Британские войска должны были захватить базы на этом побережье. Черчилль призывал не терять ни одного часа - время становилось решающим фактором.
Около полуночи 29 июля германский канцлер призвал к себе британского посла Гошена. “Великобритания никогда не позволит сокрушить Францию.” Но, предположим, Германия нанесет Франции поражение в войне, но не “сокрушит”ее. Останется ли Англия нейтральной если Германия пообещает территориальную целостность Франции и Бельгии после войны? Грей отверг предложение Бетман-Гольвега как “бесчестное”: “Заключать сделку с Германией за счет Франции - бесчестие, от которого доброе имя страны не может быть отмыто”. Асквит санкционировал немедленную посылку телеграммы.
“План Шлиффена” требовал от германских генералов выступления против Франции через территорию Бельгии. Бельгийский нейтралитет не считался немцами препятствием. На этот счет начальник генерального штаба Гельмут фон Мольтке (племянник соратника Бисмарка) не имел моральных мук: “Мы обязаны игнорировать все банальности в отношении определения агрессора. Лишь успех оправдывает войну.” Потерянные часы и дни ставили под сомнение реализацию самого плана. Канцлер попросил от осаждающих его генералов еще одни сутки. Тем временем Россия осуществила мобилизацию против Австро-Венгрии. Германия - австрийский союзник - 30 июля потребовала отказа от мобилизации русской армии, давая Петербургу только 24 часа на раздумье. Французов в этой обстановке больше всего интересовала позиция Лондона. В Форин-офисе Эдуард Грей сообщил французскому послу Полю Камбону, что до настоящего времени события на континенте не имеют прямого отношения к Англии, хотя “бельгийский нейтралитет может стать решающим фактором”.
Черчилль был сторонником твердого курса. Сэр Морис Хенки позже запишет: “Уинстон Черчилль был человеком совершенно отличающегося от своих коллег типа. У него была подлинная страсть к войне. По меньшей мере, он наслаждался возникшей ситуацией”. Премьер-министр Асквит охарактеризовал поведение Черчилля на решающем правительственном заседании 30 июля как очень воинственное. “Не будет преувеличением сказать, что Уинстон своими выступлениями занял половину всего времени. Когда он не выступал, он передавал записки Ллойд Джорджу, стараясь убедить его изменить его точку зрения”. Черчилль выступал за общую мобилизацию военно-морского флота. Министр иностранных дел Грей предложил согласовать предварительные планы по посылке экспедиционного корпуса во Францию.
Накануне Черчилль писал жене: “Все устремилось к катастрофе. Во мне проснулся интерес, я в курсе дел и счастлив. Не ужасно ли быть таким? Приготовления имели для меня тайную прелесть. Я молю бога простить меня за такое настроение”.
Надежда на мирное разрешение спора сохранилась у Черчилля лишь до 31 июля 1914 года. Он сообщал в этот день Клементине : “Хотя облака становятся все более черными, Германия, я думаю, все же должна сознавать, сколь велики силы, выступающие против нее, и она постарается утихомирить своего союзника. Может быть тогда мы приложим силы, чтобы смягчить позицию России”. В этот день лорд Китченер сказать Черчиллю, что жребий брошен, что на повестке дня германское наступление против Франции. Премьер-министр Асквит поделился со своей давней близкой знакомой (аккуратно записывавшей беседы с премьером в свой дневник): “Если мы не поддержим Францию в момент реальной для нее опасности, мы никогда уже не будем подлинной мировой силой”.
В полдень 1 августа истек срок германского ультиматума России. Через пятьдесят две минуты германский посол в России граф Пурталес позвонил Сазонову и объявил о состоянии войны между двумя странами. В пять часов вечера кайзер объявил всеобщую мобилизацию, а в семь Пурталес вручил Сазонову декларацию об объявлении войны. “Проклятие наций будет на вас”,- сказал Сазонов. “Мы защищаем свою честь,”- ответил Пурталес. Остановить рыданий он уже не смог. Тем временем кайзер Вильгельм обратился к королю Георгу Пятому: “Если Франция предложит мне нейтралитет, который должен быть гарантирован британским флотом и армией, я воздержусь от нападения на Францию… “ Когда Лихновский передал, что о подобной гарантии не может быть и речи, кайзер отпустил вожжи своих генералов. Германская икона - “план Шлиффена” стал расписанием действий германской нации.
Взгляды Черчилля на возникающее положение были достаточно реалистичны, чтобы не сказать циничны. “Балканская ссора не представляет для нас жизненного интереса, - писал он в эти дни, - но разворот событий осуществляется в нежелательном для нас направлении. Распространение немцами конфликта на Францию или Бельгию прямо касается нас”. В письме лорду Роберту Сесилю Черчилль писал: “Если мы позволим Германии растоптать нейтралитет Бельгии, не оказав при этом помощь Франции, мы окажемся в очень печальном положении”.