Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 139)
Чтобы заставить Западную Европу принять своего рода “опеку” четырех великих держав, американцам, считал Рузвельт, придется держать здесь войска. Рузвельт полагал, что западноевропейские прежние “великие” страны потеряют свои колонии и после войны станут тем, чем они являются: средними по величине индустриальными государствами. Рузвельт настолько был уверен в их упадке, что колебался: следует ли держать здесь войска или нужно просто предоставить Западную Европу своему упадку?
В чем Сталин твердо стоял на своем - так это в том, что против возможности агрессии со стороны Германии и Японии в будущем следует создать эффективные контрольные механизмы. И в этом Рузвельт полностью поддержал своего советского собеседника. Рузвельт предложил, чтобы части старых колониальных империй - Индокитай и Новая Каледония, представляющая угрозу Австралии, а также Дакар, который, “будучи в ненадежных руках, представляет угрозу Америке”, были взяты под опеку.
На трехстороннем утреннем заседании Черчилль сделал обобщение: “нации, которые будут править миром после войны, должны быть удовлетворены и не иметь территориальных или других амбиций… Опасны голодные и амбициозные страны, ведущие же страны мира должны занять позиции богатых и счастливых”. Видя растущую мощь России и желая заручиться ее поддержкой, Черчилль заявил, что желание России иметь незамерзающий порт оправданно. “Я всегда думал, что это обстоятельство не только не справедливо, но способно порождать ссоры и несчастья - такая могущественная держава, охватывающая гигантские территории, как Россия с ее населением почти в 200 млн. человек, лишена в течение зимних месяцев всяческого доступа к широким морским просторам”. Обратившись к Сталину, Черчилль подчеркнуто заявил, что нет никаких препятствий для России иметь тепловодный порт. Он выразил надежду, что “Россия будет представлена в мировом океане своим военно-морским флотом и торговыми судами”. Пиком усилий по обеспечению дружественности Советского Союза, является, видимо, заявление Черчилля, сделанное 1 декабря 1943 г.: “Россия должна осуществлять полный контроль на Черном море”. Для укрепления морских позиций СССР ему следовало передать часть итальянского флота.
В попытке найти взаимоприемлемые подходы и Черчилль и Сталин дошли до пределов византийства. Во время одного из ужинов Черчилль предложил тост за пролетарские массы. Сталин ответил: “Я пью за консервативную политику”.
На конференции начала складываться конфигурация сил, которая крайне тревожила Черчилля. По двумя главным вопросам (Западная Европа и Китай) Рузвельт и Сталин были ближе друг к другу, чем к позиции Черчилля. На его глазах происходило отчуждение американцев и англичан на фоне определенного сближения СССР и США. Особенно отчетливо это явление стало ощущаться к третьему дню конференции. Именно тогда, 30 ноября 1943 года - в день рождения Черчилля - стало ясно, что происходит нечто важное в дипломатической истории - две великие новые силы пришли со своими правилами на смену прежней дипломатической игре старых европейских держав. В словесных схватках Рузвельта и Сталина по поводу второго фронта, наказания германских военных преступников стало все больше ощущаться сближение американской и советской позиций. Черчилль прятал за очками лихорадочный блеск глаз, он пускался в пространные словесные экскурсы, он демонстрировал неутомимость и красноречие, он прибег к церемониальным зрелищам, передав Сталину от короля Георга VI “меч Сталинграда”. Интуиция говорила ему, что за столом происходит могучее дипломатическое смещение сил, СССР и США ощупью находят единые позиции по основным мировым вопросам.
На вечере, посвященном шестидесятидевятилетию Черчилля Сталин предложил тост за производимое американцами оружие, за американские самолеты, без которых “война была бы проиграна”. Рузвельт в два часа ночи попросил права провозгласить последний тост: “Мы убедились здесь, в Тегеране, что различные идеалы наших наций могут гармонично сосуществовать, продвигая нас к общему благу”. На следующий день Рузвельт заговорил с англичанами незнакомым до сих пор языком. Рузвельт как бы увещевал Черчилля: “Именно потому, что русские - простые люди, было бы ошибкой полагать, что они слепы и не видят того, что происходит перед их глазами”. Речь шла о том, что русские, разумеется, видят все оговорки, направленные на затягивание открытия “второго фронта”.
Видя Сталина мрачным, Рузвельт начал проходиться по поводу Черчилля, его сигар, его привычек. “Уинстон стал красным, и чем больше он становился таковым, тем больше Сталин смеялся. Наконец, Сталин разразился глубоким и глухим смехом и впервые за три дня я увидел свет, - так рассказывал президент о тегеранской встрече Ф.Перкинс. …В этот день он смеялся и подошел ко мне и пожал мне руку. С этого времени мы наладили личные отношения. Лед тронулся…” Поведение и позиция Рузвельта наводили на Черчилля черную меланхолию. Сказывалась разница стилей. Ум и мудрость Рузвельта были иными, чем у Черчилля. Рузвельт сознательно создавал у всех своих собеседников впечатление, что согласен едва ли не с каждым услышанным словом. При этом собственные взгляды он стремился не выражать. Черчилль в этом плане отнюдь “не был мудр”: он со всей возможной риторической силой излагал свои взгляды и с нетерпением ожидал контраргументов. Разница стилей в данном случае далеко не всегда склоняла дело в пользу премьера.
Произошедшее объективное сближение Сталина с Рузвельтом вело к определенному отстранению Черчилля от решения крупнейших вопросов мировой политики, и он очень остро это обстоятельство ощущал. Именно таково впечатление многих людей, видевших Черчилля в эти дни. В отдельные периоды складывалось впечатление, что он переживает внутренний кризис. Только что он говорил Сталину о разделении “суши и моря”, ответственности в мире - и вот уже через несколько дней он меланхолически говорит, что его согласия на такой раздел - и даже мнения - никто не спрашивает. Советско-американское сближение Черчилль все больше начинает воспринимать как катастрофу для своей дипломатии. Так, после окончания второго пленарного заседания, возвращаясь в сопровождении Идена, Керра и врача Морана, Черчилль нарисовал спутникам апокалиптическое будущее: “Миру предстоит гигантская, еще более кровавая война. Я не буду в ней участвовать. Мне хотелось бы заснуть на миллион лет”. Как избежать новой опасности? Британия должна иметь превосходство в воздухе. “Если мы будем иметь мощные военно-воздушные силы, никто не рискнет атаковать нес, поскольку Москва будет так же близко по отношению к нам, как Берлин сейчас”. Оставшись один на один со своим врачом, Черчилль печально сидел на краю кровати и мрачно пророчествовал: “Я, к сожалению, верю в то, что человек может уничтожить человечество и стереть с лица земли цивилизацию. Европа будет разрушена и возможно, я отчасти буду ответственен за это”. Он повернулся с жестом нетерпения: “Почему я мучаю свой мозг всеми этими вещами, ведь прежде я никогда ни о чем не беспокоился”.
В то время, когда Черчилль видел близкое всемогущество Советской Армии, Сталин питал характерные для него сомнения. Он не считал судьбу войны уже безусловно решенной и был готов к худшему. Во время одной из решающих дискуссий он посчитал необходимым предупредить западных союзников - Черчилля прежде всего: “Судьба Красной Армии зависит от вторжения в Северную Францию. Если западные союзники не осуществят операции в мае 1944 г., то, возможно, Красная Армия не сможет провести никаких операций в течение всего года. Погодные условия могут создать трудности с транспортом. Отсутствие главной операции на Западе может вызвать у Красной Армии разочарование, а разочаровать - породить дурные чувства. Для русских будет тяжело вести эту войну дальше. Они устали от войны”. Сталин указал на распространение среди солдат и офицеров Красной Армии мнения, что она оставлена своими союзниками. Черчилль воспринял это как своего рода предостережение и был, возможно, прав.
Впервые на совещаниях “большой тройки” Рузвельт начинает предавать гласности свои идеи (часть которых выдвинул его министр финансов Моргентау) относительно будущего Германии*. Он предложил Сталину и Черчиллю создать пять отдельных государств на немецкой земле плюс два особых самоуправляемых региона (один - Киль и Гамбург, второй - Рур и Саар), находящиеся под международным контролем.
Черчилль резко выступил против схем президента. Он явно боялся оставить СССР на континенте сильнейшей европейской страной, его предложения были направлены на то, чтобы сохранить значительную часть Германии крупным государством. В плане Моргентау он увидел конструктивную и деструктивную стороны. Черчилль был определенно согласен лишь со следующим: “Главное - изоляция Пруссии. То, что потом будет сделано с Пруссией - вторичный вопрос. Следовало бы также выделить Баварию, Вюртемберг, Палатинат, Саксонию и Баден-Баден. Если к Пруссии следует подойти со всей жесткостью, то ко второй группе германских земель, он бы подошел мягче. Ему импонирует идея создания того, что можно бы быть названо Дунайской конфедерацией. Люди в этой части Германии не столь жестоки и в течение одного поколения раздельного существования они будут совершенно иными. У них не будет намерений начать еще одну мировую войну и они постараются - а мы будем стремиться им помочь - чтобы они позабыли о Пруссии”. У Черчилля не было сомнений, что дунайское государство было бы мощной силой, как не было сомнений в том, что германский элемент в нем безусловно доминировал бы. Сталин немедленно указал на эту опасность. Черчилль тотчас же высказал свои опасения по поводу Европы, где Советскому Союзу противостояли бы лишь малые и слабые государства. В наступившей пикантной паузе президент Рузвельт произвел своего рода революцию, когда заявил, что “согласен с маршалом… Германия была менее опасной для цивилизации, когда состояла из 107 провинций”. Нет сомнения, что эта поддержка Рузвельта была высоко оценена Сталиным. Но трехстороннего согласия по поводу будущего Германии в Тегеране достигнуто не было, и дело было передано в Европейскую совещательную комиссию, основанную во время предшествовавшей Тегерану Московской конференции министров иностранных дел. Протоколы Тегерана позволяют сказать следующее: здесь наметилось подлинное советско-американское понимание в отношении того, что Германия должна быть поставлена в положение, при котором она перестанет быть возмутителем европейского мира и источником агрессии.