Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 140)

Черчилль, чувствуя, что он теряет вес в “большой тройке”, выступил навстречу советской позиции по польскому вопросу. Предлагаемая советским правительством Польше компенсация за утраченные ею в 1939 году Западную Белоруссию и Западную Украину была более чем справедлива. Польше предлагались бывшие немецкие территории (Восточная Пруссия и Силезия) - территории гораздо более ценные, “чем болото, расположенное в районе реки Припять”. В индустриальном плане это один из наиболее развитых районов Европы, и Польша не может жаловаться. “Следует сказать полякам, что русские правы, что им предлагается справедливая и выгодная сделка. Если поляки не пойдут на нее, мы не сможет им помочь”. Сталин при этом вынул карту старой линии Керзона с территориальными обозначениями, указанными в телеграмме, посланной в 1920 г. лидерами Антанты. Отмеченные названия городов указывали, какой видела границу между Польшей и Россией далеко не дружелюбно настроенная в отношении русских Антанта в 1920 г. На это премьер-министр сказал, что “ему нравится эта карта и он скажет полякам, что, если они не примут предлагаемой границы, то будут дураками. Он напомнит им, что, если бы не Красная Армия, они были бы полностью уничтожены. Он скажет, что им предоставляется прекрасное место для жизни - более 500 км в каждую сторону от середины страны”.

В последний день тегеранской конференции Рузвельт заявил Сталину, что одобрил бы перенос восточной польской границы на запад, а западной польской границы - до реки Одер. Правда, Рузвельт сделал оговорку, что потребность в голосах польских избирателей на президентских выборах 1944 года не позволяет ему принять “никакое решение здесь, в Тегеране, или наступающей зимой” по поводу польских границ. Склонившись над картами, Черчилль и Сталин обозначил то, что Черчилль назвал “прекрасным местом для жизни поляков” - их новые границы.

Полагаем, не будет ошибкой сказать, что в ходе Тегеранской встречи “большой тройки” Рузвельт внес коррективы в свой стратегический план создания опеки “четырех полицейских” и расклада сил внутри четырехугольника. Сущность этих корректив заключалась в том, что президент пришел к выводу о возможности достаточно тесных и взаимовыгодных советско-американских отношений в будущем мире. Мир, в котором США и СССР будут друзьями, определенно виделся как более стабильный, более надежный, более упорядоченный. Две наиболее мощные державы мира, найдя общий язык, самым надежным образом гарантировали мир от войны.

Понятно, как далек был от этого оптимизма Черчилль. Его врач отметил охватившую премьера - и столь нехарактерную для него - черную меланхолию. Вскоре после Тегеранской конференции Черчилль сказал леди Вайолет Бонэм-Картер, что “впервые в жизни я понял, какая мы маленькая нация. Я сидел с огромным русским медведем по одну сторону от меня и с огромным американским бизоном по другую; между этими двумя гигантами сидел маленький английский осел”. Несмотря на явное физическое истощение, Черчилль после Тегерана решил посетить в Италии генерала Г.Александера. “Он может быть нашей последней надеждой на спасение. Мы должны что-то делать с этими проклятыми русскими”.

Вылетев утром 2 декабря из Тегерана, Черчилль приземлился в Каире, где для него приготовили шикарную виллу. Как свидетельствуют окружающие, “он был в замечательном умственном состоянии. На сотрудников он если и ворчал, то редко”. Через два дня началась новая встреча Черчилля с Рузвельтом (конференция “Секстант”). Черчилль подчеркнул, что обещание Сталина начать войну против Японии многое решает. Базы в России гораздо лучше, чем базы в Китае, с них можно будет навести решающие удары по Японии. Можно ослабить Юго-Восточное командование. А пока следует решительно сконцентрироваться на “Оверлорде”. Сюда будет брошен миллион американцев и полмиллиона англичан. “Последуют битвы грандиозных масштабов, невиданных еще в этой войне”.

Черчилль настаивал на том, чтобы подтолкнуть Турцию к участию в войне. Тогда Болгария, Румыния и Венгрия “возможно все упадут в наши руки… Мы должны сделать так, чтобы сателлиты Германии работали на нас. Если мы укрепимся на Балканах, мы резко сократим число наших трудностей. Следующую конференцию можно было бы провести в Будапеште!” Действуя в духе этой схемы, Черчилль в первый же день пребывания в Каире пригласил в Египет турецкого президента Исмета Иненю. Прибывший осторожный турецкий президент не поддался на уговоры сразу вступить в войну. Максимум на что он согласился - позволил британским самолетам использовать турецкие аэродромы.

Черчилль начал терять самообладание. Через несколько месяцев германское сопротивление будет сокрушено, и Турция окажется не среди победителей, а среди тех, кто будет призван к ответу. “Для Турции опасно упустить шанс присоединиться к англоговорящим народам, насчитывающим, если не считать цветные расы, двести миллионов человек”. В то же время, если в будущем Болгария объявит войну Турции, это будет означать автоматическое объявление войны Турции Россией. Если турки промедлят несколько месяцев, решение в Европе будет найдено без их участия. Иненю требовал прибытия в Турцию двадцати эскадрилий авиации, он опасался германских войск, которые еще занимали позиции от Крыма до Родоса. Черчилль решительно не любил медлительных людей. “Война покатится на запад, а Турция потеряет шанс включиться в нее и получить часть плодов победы”. Турецкий премьер был непреклонен. Судьба Греции была перед его глазами, и в Италии союзники не могли выбить немцев. Прощаясь на аэродроме, президент Иненю обнял Черчилля, чем привел премьера в восторг. Скептичный Иден постарался охладить его пыл: “Это единственный результат пятнадцати часов пререканий”. Вечером Черчилль сказал дочери Саре: “Знаешь ли ты, что случилось сегодня днем? Турецкий президент поцеловал меня. Правда заключается в том, что я неотразим. Но не говори об этом Энтони, он ревнует”.

Черчилль и Рузвельт решили в Каире интенсифицировать бомбардировки Германии “с целью сокрушить германскую воздушную мощь, разрушить германскую военную, промышленную и экономическую систему”. Тегеранский депрессивный синдром стал рассасываться. На продолжительных обсуждениях, где речь попеременно касалась русских, китайцев, французов, итальянцев и пр. и пр., Черчилль чувствовал себя в своей тарелке, в “тарелке геополитика”. Присутствующий Макмиллан отметил: “Уинстон начинает доминировать на этой сцене”. В один из дней Черчилль повез Рузвельта показывать пирамиды. Во время поездки президент как бы случайно сказал, что не может отпустить Маршалла из Вашингтона и командовать “Оверлордом” будет Эйзенхауэр. Черчилль молча воспринял это изменение.

Однажды премьер спросил у присутствующих, когда, по их мнению, завершится война. Брук и Дилл назвали март 1944 года, генерал Маршалл стоял тоже за март (“а если не в марте, то в ноябре”). Премьер-министр не мог разделить этого оптимизма. У него начинался определенный упадок духа. Он признался, что у него нет сил даже вытереть себя после душа. Никогда за время войны он не был столь утомлен. Череда дней приносила лишь новые проблемы. 10 декабря он виделся с югославским королем и регентом Ирана, затем устроил пресс-конференцию, на ланче обсуждал ситуацию в Югославии с членами Британской миссии при Тито. После ланча темой обсуждений стала Греция - прибыли ее представители, а вечером в широком кругу присутствующих Черчилль так ответил на вопрос о своих будущих планах: “Я жертва каприза и путешествую на крыльях фантазии”.

Поздно ночью самолет с Черчиллем взлетел на каирском аэродроме и находился в воздухе восемь с половиной часов. Окружающие видели, что напряжение наконец преодолело волевые препятствия и поедает его жизненные силы. Самолет сел в Тунисе не на предназначенный аэродром. Черчилль вышел на холодный утренний ветер и сел на чемодан, не имея сил для комментариев. Прошел час, Эйзенхауэр сообщил, что ожидает премьера в сорока милях. Еще десять минут полета специально приспособленного премьерского “Йорка” и Черчилль увидел будущего командующего “Оверлорда”. Его первыми словами были: “Я боюсь, что задержусь у вас”, - он чувствовал, что силы покидают его. Автомобиль остановился у виллы, расположенной рядом с Карфагеном.

Врачи пришли к выводу, что планируемое посещение итальянского фронта, жизнь в автомобилях и фронтовое напряжение попросту убьет премьера. Протесты Черчилля вскоре разрешились сами собой, он почувствовал жар - снова воспаление легких. Однако и лежа в постели премьер продолжал каторжную работу. “Поражен среди древних руин температурой”, - писал он Идену. - “Если я умру, - сказал Черчилль дочери, - не предавайтесь печали - война выиграна”. Бюллетень о его здоровье каждый день посылали в Лондон Клементине. “Я не пытаюсь делать вид, что наслаждаюсь жизнью”, - телеграмма Рузвельту. Но даже находясь на грани, Черчилль явственно чувствовал то, что было ему дороже жизни. По поводу речи Идена в парламенте он высказался в пике физического кризиса так: “Я рад, что речь была воспринята хорошо, но когда вы сказали, что только особенность географии позволила нам избежать судьбы Франции, вы забыли о роли летчиков, флота и о духе английского народа. Расстояние по морю между Данией и Осло больше, чем между Кале и Лувром, но оно было легко преодолено немцами… И я не соглашусь, что даже будь мы частью континента, мы показали бы себя такими же прогнившими, как французы”.