Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 136)
Выступая в Гарвардском университете, Черчилль публично выразил основные идеи своего долгосрочного планирования. Он сказал, что его видение мира базируется прежде всего на вере в англо-американское единство как подлинный базис будущего мира. Черчилль предложил сохранить объединенный англо-американский комитет начальников штабов после войны “ну, скажем, еще на 10 лет”. (Черчилль объяснял Эттли, Идену и Объединенному комитету начальников штабов, что это “его самая любимая идея”). Сохранение объединенного комитета штабов дало бы обеим странам “огромные преимущества”. Предусматривался обмен офицерами в военных колледжах, система совместной подготовки войск, обмен новыми видами оружия, результатами новых исследований, “общее использование военных баз, фактическое взаимосплетение двух стран”. В третий раз в своей жизни сталкиваясь с проблемой нарушения европейского баланса в ущерб Британии, Черчилль полагал, что делу может помочь лишь привлечение крупнейшей неевропейской страны.
Союз с Соединенными Штатами обеспечит обеим странам наилучшие позиции в их отношениях с Советским Союзом. В телефонном разговоре 10 сентября 1943 г. с Иденом, Черчилль сказал, что “наши отношения с русскими развивались бы лучше, если бы вначале мы сумели обеспечить тесные связи в американской стороной. Очень важно для нас не позволить русским пытаться каким-либо образом сыграть на противоречиях с Соединенными Штатами”. Черчилль отмечал растущее влияние побед СССР на расстановку сил, возникающую в Италии, где западные союзники пока не владеют контролем над всей ситуацией. Но более всего Черчилль считал в этом смысле взрывоопасной зону Балкан. Здесь он предвидел возможность быстрых и резких перемен в Венгрии, Румынии и Болгарии, “которые открывают доступ к Дарданеллам и Босфору для русских”.
12 сентября исполнилось тридцать пять лет со дня свадьбы Черчиллей. Клементина сообщила детям о словах, сказанных Уинстоном - “я люблю тебя все больше с каждым годом”. Рузвельт провозгласил тост за замечательную. семью. Черчилль в наилучшем настроении вечером отправился из Гайд-парка в канадский Галифакс. Новости из Европы испортили ему настроение. Группа немецких десантников освободила Муссолини и привезла его к Гитлеру. На севере Италии создано новое фашистское правительство. Маршал Бадольо поспешил под прикрытие союзников в Бриндизи. Итальянская ситуация осложнилась.
В создавшемся положении Черчилль полагал правильным усилить английскую активность на Балканах. Отсюда немцы обязаны были (под влиянием побед Советской Армии) вывести часть своих войск и, возможно, отойти к Дунаю уже в конце текущего года. С этими мыслями премьер-министр погрузился на линкор “Реноун”. В адмиральской каюте Черчилль готовил обзор мировой ситуации. Элизабет Лейтон вспоминает: “Он готовил речь для парламента и это была огромная речь! Я никогда не забуду, как работала, сидя у его кровати. Это была очень хорошая каюта с множеством комнат. Но, как обычно, сигара затухала, а он приобрел привычку зажигать ее при помощи свечи. Поэтому в воздухе звучало одно постоянно: “Зажгите свечу” - а затем надо было исхитриться прикурить. Но вот он удовлетворен и записаны еще два слова. Сигара гаснет и вся процедура повторяется. Однажды я гуляла по верхней палубе, когда внезапно появился матрос со словами: “Премьер-министр желает вас видеть немедленно”. Море было бурным, но я бросилась к блокноту и карандашу, зная, что будет продолжение той же речи. Бездыханная я села, тогда как он сурово посмотрел и сказал: “Я надеюсь, не оторвал вас от чая?” А Рузвельту Черчилль радировал: “Каждый день я получаю примерно пять или шесть тысяч слов по радио и шлю ответы каждый вечер с одним из кораблей эскорта. Таким образом я в контакте со всем миром”.
Особенно заинтересовал Черчилля отчет бывшего посла Британии в Токио сэра Роберта Крейги: война с Японией была крупнейшим несчастьем для Британии. Прочтя это, Черчилль написал Идену, что нападение Японии на Пирл-Харбор было “величайшим благословением для Британии. Большее везение редко случалось в истории Британской империи, это событие показало наших друзей и врагов в истинном свете и оно поведет в процессе крушения Японии к новым исключительно благоприятным взаимоотношениям англоязычных стран”.
На вокзале Юстон Черчилля встречали все коллеги по кабинету и толпы лондонцев. Обретая свою лучшую форму, 21 сентября 1943 года премьер выступил перед палатой общин. Николсон описывает: “Он начал, как всегда, в невыразительной, скованной манере. Но по мере того, как он продвигался вперед, стали выявляться знакомые жесты и приемы. …Перед окончанием первой половины, когда мы прервались на ланч, он показал один из таких приемов. Он говорил об Италии и выразил удовлетворение тем, что итальянский народ, “освобожденный из состояния рабства”, может занять “достойное место среди демократий мира”. “Страны сателлиты, - продолжал он, - подчиненные и устраненные…”, и тут он поднял свою руку, словно готовился поразить кого-то самой ужасной молнией из своего богатого риторического словаря, но внезапно опустил руку и спокойно одел очки, “…возможно воспользуются возможностью спокойно вернуться к естественному состоянию”, - заключил он улыбаясь. Комбинация громоподобного ораторства и неожиданного перехода к интимному и разговорному была наиболее впечатляющей. Из всех приемов этот никогда его не подводил”.
В стране Черчилль начинает пользоваться невиданным престижем. Нелюбимый прежде всеми, он обретает множество поклонников.
* * *
Сталина абсолютно не устраивала та пассивная роль, которую западные союзники предназначали России в ходе итальянского урегулирования. 24 августа он объявил союзникам, что роль “пассивного наблюдателя” для него “нетерпима”. Иден и Кадоган пытались убедить Черчилля, что тот не может вначале осуждать Сталина за то, что тот отстранился от дел, а затем за то, что тот “грубо присоединяется к вечеринке”. Стремление СССР участвовать в обсуждении капитуляции Италии было воспринято Черчиллем и Рузвельтом как указание на то, что Советский Союз, увидев “свет в конце тоннеля” после битвы на Орловско-Курской дуге, стал более требовательным членом коалиции, самоутверждающейся державой будущего. Несомненно, Черчилль катализировал эти настроения Рузвельта летом 1943 года.
Идену, отправляющемуся в Москву, Черчилль сообщил о своей беседе с новым советским послом Гусевым. “Я сказал ему о нашем желании сотрудничать с Россией, быть с нею друзьями, что мы видим, какое большое место она займет после войны, и мы приветствуем это и сделаем все возможное, чтобы укрепить хорошие отношения между ними и Соединенными Штатами”. Самое большое раздражение у Черчилля вызывало выдвигаемое Москвой пожелание присутствовать на заседаниях англо-американского объединенного комитета начальников штабов. Здесь дело касалось самых дорогих для Черчилля материй, здесь он готов был стоять до конца. И ничто не настораживало его больше, чем те операции, которые предусматривали хотя бы косвенное взаимодействие американской и советской сторон.
Именно имея в виду возможность усиления Советского Союза, Черчилль указал Идену 6 октября 1943 г.: “Я не знаю, в каком состоянии будет Германия после окончания войны, но мы не должны ослаблять ее до крайней степени - мы можем нуждаться в ней против России”. Как записала одна из стенографисток, члены кабинета министров были “поражены до ужаса, услышав все это”. Черчилль очень хотел, чтобы Иден узнал в Москве, “что русские действительно думают о Балканах и поэтому он задал ему следующий вопрос: Будет ли их привлекать возможность нашей инициативы в Эгейском море с целью включения Турции в войну и открытия Дарданелл и Босфора… Заинтересованы ли они еще в высадке во Франции?”
Открывался новый аспект союзнической стратегии. Рузвельт и Черчилль стали оценивать первые итоги их итальянской операции как этап в решающей борьбе с русскими за центральную европейскую равнину. В мировой дипломатической игре было важно за операциями местного значения не потерять главное. Для Черчилля эта задача включала в себя подготовку противовеса послевоенной России на континенте к юго-востоку от советских границ. Пока дело еще не дошло до открытого выявления отношений. Чтобы иметь дипломатический буфер в значительно охладившихся отношениях с Советским Союзом, Черчилль в конце августа 1943 года согласился на созыв представителей внешнеполитических ведомств трех великих держав. Рузвельт в эти дни, возможно, размышлял, не слишком ли далеко он зашел в отчуждении с главным воюющим союзником. В начале сентября 1943 года он убедил А.Гарримана переехать из Лондона в Москву, сделав его своим полномочным представителем при советском правительстве. В наставительной беседе с Гарриманом президент поставил задачу обсудить с советским руководством послевоенные планы сторон. У Черчилля и Рузвельта возникла идея обсуждения этих вопросов со Сталиным при личной встрече.
Происходили смещения стратегического характера. Немцы остановлены под Курском. Возникла передышка и - впервые - благоприятные перспективы для продвижения Советской Армии на Запад. В этой ситуации, говоря уже не с позиции слабости, советское руководство ответило на западное предложение о встрече согласием. Тому было много причин, но одной из важнейших было опасение в отношении напряженного состояния коалиционных отношений и стремление ослабить традицию англосаксонских союзников решать важнейшие вопросы между собой. В ответе Сталина содержалось согласие на встречу министров иностранных дел трех главных союзников в октябре в Москве и предложение встретиться “большой тройке” в Иране в ноябре-декабре 1943 года. Предварительно Иден и американский госсекретарь Хэлл, которого У.Черчилль называл “галантный старый орел”, встретились в Москве.