Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 123)

* * *

30 января 1943 г. германские офицеры и солдаты столпились в самом центре Сталинграда вокруг радиоприемников, чтобы выслушать речи по поводу десятилетия установления нацистского режима в Германии. Удивленная аудитория узнала, что заглавную речь произнесет не Гитлер, а Геринг. «Создана нация, твердая как сталь. Враг силен, но германский солдат стал еще тверже… Мы отняли у русских уголь и железо, без которых они не могут создавать вооружения… Возвышаясь надо всеми этими гигантскими битвами как величественный монумент стоит Сталинград… Когда-нибудь эта битва будет признана величайшей в истории, битва героев… Как и Нибелунги, они стоят до последнего… Когда-нибудь там будет надпись: «Путник, если ты придешь в Германию, скажи немцам, что ты видел нас лежащими в Сталинграде». В подвалах и проходах раздались проклятья по адресу «этой жирной свиньи», которая уже, собственно, считала их мертвыми. В одной из комнат прослушали последовавший «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес», но когда начался нацистский гимн «Хорст Вессель», приемник разбили прикладами автоматов.

Утром 30 января 1943 г. Черчилль вылетел на бомбардировщике “Либерейтор”в Турцию. Он миновал побережье Палестины, Сирии и высадился в городе Адане. Здесь его ожидал специальный поезд - на плоской равнине этот поезд встретил премьер-министр Турции Исмет Инэню. Черчилль предупредил турок, что, если Германия, пытаясь захватить нефть Ирака и Персии, нанесет удар по Турции, то англичане вступят на ее территорию, используя прежде всего военно-воздушную мощь. Чтобы принять помощь, турки должны заранее приготовить аэродромы. Черчилль объяснил туркам, что в намерение союзников входит вывести из войны Италию, выйти с Запада на Балканы и поддержать движение сопротивления в Югославии.

Во время этих переговоров, Черчилль сказал турецкому премьеру, что после войны “Соединенные Штаты будут самой сильной, самой важной нацией и они будут поддерживать международную структуру, значительно более мощную, чем была Лига наций”. Россия, по словам Черчилля, будет входить в эту организацию, но “послевоенная Россия не будет той Россией, какой она была в предшествующие годы, она может быть гораздо более империалистической”. С этой целью Турция должна искать “наилучшие способы защиты” - ее лучше всего обеспечить посредством международных соглашений, “возможно прибегая к специальным гарантиям Великобритании и Соединенных Штатов” - только от них она может получить “абсолютные гарантии” того, что Россия не выступит против Турции. Черчилль при этом добавил, что “не будет другом России, если она начнет имитировать Германию. Если она пойдет по этому пути, мы организуем наилучшую возможную комбинацию против нее”.

Речь шла о стране, которая, кажется, начала сама решать проблему своего выживания. Рано утром 1 февраля московское радио сообщило о пленении Паулюса и Шмидта. На полуденном совещании Цайцлер еще не верил Москве. Гитлер же неистовствовал. Перед огромной картой Восточного фронта он говорил Цайцлеру, Кейтелю и прочим о поступке новоиспеченного фельдмаршала: «Итак, они сдались и абсолютно. Вместо того, чтобы сплотить ряды, образовать круговую оборону и застрелиться последним патроном… Когда нервы сдают, ничего не остается, кроме как признать неуправляемость ситуации и застрелиться». Цайцлер предпочитал жить в мире сомнений: «Возможно, что все это не соответствует реальному положению вещей; возможно Паулюс просто тяжело ранен». Гитлер: «Нет, это правда. Их всех отвезут в Москву, прямо сейчас предоставят ГПУ и добьются от них призыва к северным секторам сопротивления также сложить оружие. Этот Шмидт подпишет все что угодно. Человек, у которого нет мужества в такое время, не сможет противостоять обстоятельствам… В Германии слишком большое внимание уделяют формированию интеллекта, вместо того, чтобы формировать характер… Как он (Паулюс) мог сдаться большевикам?… Его отвезут в Москву и он подпишет все, что угодно. Он будет делать признания. Будет выступать с прокламациями. У солдат фундаментальным элементом является характер, и если мы не сумели сформировать его, если мы будем порождать только интеллектуальных акробатов и духовных атлетов, мы никогда не создадим расы, способной выстоять перед тяжелыми ударами судьбы… Что такое жизнь? Жизнь – это нация. Индивидуум так или иначе умрет. За пределами жизни индивидуума существует нация. Как можно бояться смерти, которая освобождает нас от жалких сторон бытия… В этой войне никто больше не получит ранг фельдмаршала».

В Германии был объявлен трехдневный траур, все развлечения были остановлены, из радиоприемников звучала только траурная музыка. Геббельс сделал первые наброски своей речи о грядущей тотальной войне.

3 февраля 1943 года под приглушенную барабанную дробь и звуки пятой симфонии Бетховена Оберкоммандо вермахт огласило специальное коммюнике: “Сталинградское сражение завершилось. Верные своей клятве сражаться до последнего вздоха, войска 6-й армии под образцовым командованием фельдмаршала Паулюса были побеждены превосходящими силами противника и неблагоприятными для наших войск обстоятельствами”. Последовал четырехдневный общенациональный траур. Собственно весь мир разделяет мнение германского историка Вальтера Герлица, что Сталинград “стал безусловно крупнейшим поражением, которое когда-либо терпела немецкая армия”. В снегах Сталинграда, пишет Уильям Ширер, “была повержена в прах великая и ужасная нацистская идея”. Влияние этого успеха России, своими руками обеспечившей собственное выживание было огромным. Инициатива уходила из рук Гитлера. Россия начинала решать не только свою судьбу, но и судьбу Европы. Страна в самых тяжелых условиях сохраняет национальную науку, особенно на многообещающих направлениях. В конце 1942 года Курчатов назначается руководителем атомных исследований с правом отзывать с фронта всех необходимых специалистов. Его цель – создание циклотрона. После освобождения Харькова в июле 1943 года в украинской индустриальной столице создается «Лаборатория № 1», а в Москве «Лаборатория № 2». Среди руин и военной бедности вызревает и развивается советский атомный проект. Синельников работает над этой проблематикой в Харькове, а Курчатов с Капицей и другими академиками в Москве.

Лондон тотчас же ощутил новый расклад сил. Мы видим как впервые Черчилля усматривает возможность того, что Европа окажется в зоне влияния России. Мы видим рождение политика периода Фултона, начала “холодной войны”. Утром второго дня пребывания на турецкой территории Черчилль, лежа в постели и размышляя над послесталинградской ситуацией, продиктовал документ, который он назвал “Мыслями о послевоенной безопасности”. Это один из первых набросков черчиллевской футурологии, это мысли о том, каким будет мир после окончания текущей войны. Идея о том, что Британии в третий раз (после 1914 и 1939 гг.) придется собирать силы против враждебной европейской коалиции, пожалуй, впервые отчетливо созревает в нем.

Когда его команда села в самолет и секретарь премьер-министра раздал напитки, Черчилль сказал, имея в виду возможность крушения в воздухе: “Было бы жалко уйти посередине такой интересной драмы, не увидев ее конца. С другой стороны, это был бы неплохой момент, главное направление уже обозначено”.

В первой половине 1943 года устанавливается своего рода баланс между военными машинами Советского Союза и Германии. Германия едва ли уже могла с большой долей уверенности рассчитывать на победу в войне; СССР как будто получал шанс избежать поражения. Холод невозможного, страшное чувство впервые выскользнувшей из рук военной удачи начинает овладевать прежде неколебимым противником. Ощущая определенную утрату инициативы, германское командование обязано было спешить, пока приливная волна истории не повернет их мрачный поток.

После Сталинграда несколько ведущих деятелей рейха – Геббельс, Функ, Лей, Шпеер (к слову, те деятели верхушки германского руководства, которые имели университетское образование) начинают ощущать тревогу – не по поводу сталинградских жертв, а по поводу военной судьбы Германии, которую они впервые начинают видеть в весьма блеклом свете. Как вспоминает Шпеер, «в одной из наших дискуссий в начале 1943 года Геббельс выдвинул то положение, что, переходя от триумфа к триумфу в начале войны, мы предприняли только половинчатые меры внутри рейха для победного ведения этой войны. У нас уже сложилось представление, что мы можем быть победоносными без приложения огромных усилий… Теперь Сталинград стал нашим Дюнкерком. Теперь войну нельзя вести без приложения особых усилий».

Требовалось мучительно преодолеть традиционную немецкую самоуверенность, чтобы признать на секретной конференции гауляйтеров признать (Гитлер 7 февраля 1943 года): «То, что мы наблюдаем, является катастрофой неслыханных размеров. Русские прорвали фронт, румыны сдаются, венгров вообще не поднимешь на борьбу. Если немецкий народ не сумеет преодолеть всего этого, тогда он не заслуживает нашей борьбы за его будущее».

Прибывший из Северной Африки Роммель пишет в январе 1943 года: «В отношении каждого немца, вне зависимости от места жительства, статуса, собственности и возраста, должна быть осуществлена тотальная мобилизация». В Берлине закрываются шикарные рестораны, отменяются массовые увеселения. 18 февраля Геббельс в берлинском Шпортпаласте произносит речь о «тотальной войне». Он обращается к фанатичной толпе: «Вы хотите тотальной войны? Вы хотите, если уж на то пошло, еще более тотальной, более радикально проводимой чем вы можете себе представить, войны? Рев толпы в ответ. «Является ли ваша вера в фюрера больше, надежнее, непоколебимее, чем когда бы то ни было?» – «Да!» - неукротимый рев толпы. Впервые Геббельс прибегает к отныне популярному германскому идеологическому приему - предупреждает Запад об опасности советского коммунизма. Впервые ставка делается на раскол антигитлеровского фронта.