Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 125)

Ключевым вопросом обсуждений стала оценка того, каким будет после войны Советский Союз и его внешняя политика. О чем бы ни говорили, какие бы проблемы ни поднимали Рузвельт с Иденом, в конечном счете они обращались к СССР. Оба были согласны в том, что прибалтийские республики войдут в Советский Союз. Рузвельт завершил дискуссию словами о том, что согласие на включение прибалтийских республик в состав СССР можно будет использовать как один из факторов в общем компромиссе с советским руководством. Данью реализму со стороны Рузвельта явилось мнение, что Советская Россия будет настаивать на предвоенных границах с Финляндией. Между амери­канцами и англичанами было решено, что Финлян­дия представит собой после войны сложную проблему. Но не самую сложную - таковой станет Польша. Руз­вельт и Идеи пришли к согласию, что Восточная Прус­сия должна войти в состав Польши. По мнению пре­зидента, жители Восточной Пруссии обязаны оставить свою территорию подобно тому, как греки покинули турецкую территорию после первой мировой войны. Рузвельт говорил, что это суровое решение, но неизбеж­ное. Оно необходимо для поддержания мира, пруссакам нельзя доверять.

В середине февраля простуда Черчилля перешла в воспаление легких. Когда Черчилль возмущенно запротестовал против ограничения его рабочих усилий, доктор Моран сказал ему, что пневмонию называют “другом пожилых людей”. Почему? “Да потому, что она уносит их тихо”. На Черчилля это подействовало. Он приказал приносить ему “лишь самые важные сообщения” и дать читать роман.

Болезнь не помешала Черчиллю настоять на том, чтобы боевые действия против Сицилии осуществлялись чисто британским контингентом. Четыре британские дивизии изготовились в Тунисе, а две были выделены из группировки, размещенной в Триполи, и еще две дивизии были брошены на запад из Ирана.

О характере Черчилля красноречиво говорит эпизод, когда больной, во власти высокой температуры Черчилль решил послать в Северную Африку телеграмму о желательности включения во французский комитет Фландена, запятнавшего себя коллаборационизмом. Пришедший к премьеру Иден сообщил, что задержал телеграмму. Черчилль обеими руками уцепился в кровать: “По какому праву вы вторгаетесь в мою личную переписку?” Иден ответил, что данная телеграмма не личного содержания. Черчилль обиженно сказал, что он еще не мертв. Температура явно поднималась, Иден удалился в палату общин, где премьер несколько раз пытался найти его по телефону. Вечером Иден возвратился к больному, его первыми словами были: “Вы помните телеграмму, которую я намеревался послать? Возможно, лучше воздержаться”. Иден пишет об этом эпизоде как о “характерном для мистера Черчилля, открывающем нечто, что нельзя не любить. Сначала возмущение, умноженное лихорадкой, затем размышление и великодушное приятие без малейших колебаний; эти черты привлекали к нему симпатию даже тех, с кем он был строг. Я ничего не говорил в этот вечер, но он знал, что я чувствую”.

Раскинувшись на подушках, Черчилль размышлял о критической важности переживаемого момента. Немцы начали контрнаступление в Донбассе. Широко обсуждалась возможность применения ими отравляющих газов. По поводу применения газов Черчилль направил записку комитету начальников штабов: “Мы отомстим, отравив германские города газом в максимальных размерах”. Начальники штабов ответили, что Британия готова к газовой атаке.

3 марта на пути к выздоровлению Черчилль прибыл в Чекерс. Здесь он делал грудную гимнастику и принимал лекарства. Вошедшей в обеденную комнату, где вместе с Черчиллем сидела сугубо мужская компания, медсестре, несшей красного цвета капсулу на серебряном подносе, Черчилль процитировал библию: “Цена доброй женщины выше рубинов”. Эта же медицинская сестра вспоминает, что премьер-министр часто писал свои речи в ванной “Он гордился, что может закрывать краны пальцами ног. Я была поражена его огромной энергией и энтузиазмом, его решимостью преодолеть болезнь как можно скорее. Он ел очень много (ростбиф на завтрак) и совершенно не делал упражнений… Он очень любил смотреть кино, особенно хронику, и был особенно доволен, когда видел себя: “Посмотри-ка, и мы здесь!” Он был добр ко мне, и ему было интересно узнать от меня, что мой муж служил хирургом на миноносце в русских конвоях”.

Черчилль думал о причинах военных неудач англичан. Освобождение Бирмы задерживалось. “Военные операции нельзя рассматривать как строительство моста; гарантии успешного результата здесь ждать не надо, в их проведении требуется гений, импровизация, энергия разума”. Начальники штабов просили узнать у Сталина о советских военных планах. Наше военное участие слишком незначительно, чтобы задавать такие вопросы, - отвечал Черчилль. “Против шести дивизий немцев, стоящих против нас, Сталин сражается с 185 дивизиями”.

15 марта Черчилль отправился из Чекерса в Дичли-парк. Секретарша Элизабет Лейтон описывает часовую езду, когда премьер “всю дорогу диктовал текст, и я была в ужасном состоянии, пытаясь услышать его невнятный после болезни голос - тут не было места шуткам - и удерживая бумагу и карандаши, разлетающиеся на каждом резком повороте, держа в руках его спички, его запасную сигару, придерживая его личный ящик ногами… Чем больше бываешь с ним, тем лучше понимаешь его забавные желания, причины, по которым он сердится, ему нравится, если ты знаешь, какую сигару он хочет закурить, какой карандаш ему требуется в данный момент. Я думаю, что более всего ему нравится быть уверенным, что при нем не скажут ничего, что не было бы продуманным и безусловно необходимым!!! Нет ничего на свете, что он ненавидел бы больше, чем потеря хотя бы одной минуты своего времени!”

21 марта Черчилль из Чекерса обратился к стране. Он говорил о послевоенном мире, о планах построения более справедливого общества после победы. “Но эти мысли не должны отвлекать нас от сцены текущей борьбы”. Гитлер должен быть разбит, “я имею в виду, что его силы зла должны превратиться в пыль и прах”. Тогда придет время великих социальных перемен. Черчилль имел в виду, в частности, обязательное пожизненное страхование “всех классов”, создание национальной службы здоровья, расширение возможностей получения образования, выделение лидеров “изо всех типов школ”. Традиции нужно уважать, но “должна быть создана более широкая система”. Государственные и частные предприятия должны служить национальным интересам. Следует избежать “ужасного, несущего нищету падения производства, наступления жалкой эпохи внутреннего раздора и замешательства, которые отравили нам с таким трудом добытую победу четверть века назад”. В конце своей речи Черчилль пожелал удачи Монтгомери, начинающему наступление в Ливии.

27 марта 1943 года британская авиация сбросила в течение часа на Берлин тысячу тонн бомб, в налете участвовали 395 тяжелых бомбардировщиков. Перехватывая и декодируя немецкие сообщения, англичане выигрывали в битве умов, они точно знали положение дел у немцев и итальянцев в Северной Африке. Черчилль старался “не поссорить” английских и американских генералов в Африке. Искусство человеческого общения ему требовалось и в непосредственном окружении. Новая секретарша явилась к премьер-министру в конце марта. “Мое боевое крещение началось в 11.30. Мистер Роуэн представил меня четким голосом дважды. “Это мисс Холмс”. Премьер-министр был углублен в чтение документов и едва ли слышал это, он не поднял головы. Он сразу же принялся диктовать, и я села за молчавшую машинку. “Мы кончили”, - он все еще не смотрел на меня. Я взяла бумаги, он нагнулся за новыми документами из ящика почти, а я направилась к двери. Громкий голос: “Черт возьми, не уходите. Я только начал”. Затем он взглянул на меня. “Простите меня. Я думал, что это мисс Лейтон. Как вас зовут?” “Мисс Холмс”. “Мисс Хоун?” “Мисс Холмс”. “О”. Он продолжал диктовку директив и комментариев по поводу различных документов из его ящика, каждый раз глядя на меня поверх очков. “Пока это все. Пожалуйста, не пугайтесь, если я буду резок. Я не хочу вас обидеть, я в это время думаю о работе”. Это было сказано с улыбкой. Я передала ему работу, и он сказал, что пока не нуждается во мне, но я должна быть неподалеку. Это была моя первая встреча с ним, и я думала, что меня приняли”. Мариан Холмс работала с Черчиллем до конца войны.

В конце марта Черчилль наконец оправился от болезни. Издатель “Таймс” Баррингтон-Уорд нашел его “с хорошим цветом лица, почти без морщин, голос твердый, обычное воодушевление и динамика”. В разговоре Черчилль коснулся и личного момента: “Когда мы окончим войну, мне будет семьдесят лет, старый человек. Мне не о чем больше просить”. Черчилль задумчиво добавил: “Мне не хотелось бы остаться в Европе один на один с медведем”. Та же мысль владела и Антони Иденом, направлявшимся в Вашингтон.

Выздоравливая от пневмонии в своей загородной резиденции Чекерс, Черчилль прежде всего читал телеграммы от Сталина. В эти дни он размышляет, что существуют два Сталина. Первый - “лично ко мне относится сердечно, но второй Сталин - это мрачная фигура, с которой мы должны считаться”. Вечером 18 марта 1943 г. Черчилль пишет в телеграмме Рузвельту, что отказ от посылки морского конвоя в марте в Россию будет “тяжелым ударом по Сталину и его правительству, и конечно же вызовет их самое жестокое озлобление”. Сейчас мы можем сделать вывод, что в Москве уже почти что привыкли к поворотам в английской политике, здесь осознали основную линию Черчилля, направленную на то, чтобы сохранить максимум сил в этой устрашающей по потерям войне. При этом СССР весной 1943 г. ощутили собственную силу. Стало более или менее ясно, что недалек тот час, когда территория, оккупированная немцами, будет освобождена. Создавалась новая обстановка, выживание страны, по-видимому, было уже обеспечено. Поэтому советское руководство в дальнейшем реагировало уже иначе на такие действия англичан, как отказ от посылки конвоев. Но и для Лондона наступило время, когда нужно было не только подсчитывать, сколько английских судно будет потоплено в северных водах, но и воздействие на послевоенный мир того факта, что восточный союзник оставался один на один с германской военной машиной два решающих года. Черчилль говорил издателю газеты “Таймс” 29 марта 1943 года: “Я ухаживал за Джо Сталиным как ухаживают за девушкой”, но уже выражал возникающие у него опасения относительно положения Британии в Европе после поражения Германии. Он заявил, что предпочел бы создание в Центральной и Восточной Европе конфедерации небольших государств сразу по окончании войны.