Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 121)
Чувствуя, что Рузвельт слушает его с симпатией, Черчилль шел все дальше. Он уже не останавливался на задаче захвата Сицилии, он ставил вытекающую логически следующую задачу - смертельный удар по слабейшей части “оси” - Италии. Возникала перспектива быстрых, эффективных, потрясающих воображение - и в то же время менее дорогостоящих (в плане людских потерь) побед. А русским все это можно будет продать за искомый второй фронт. Уже к четвертому дню конференции Черчилль видит в средиземноморских операциях логическое развитие северо-африканской кампании. То же изменение почувствовали и американские военные, их главнокомандующий уже не оказывал безоговорочной поддержки идее высадки в Европе в текущем году. Рузвельту казалось, что он таким образом сохраняет расположение и лояльность Черчилля, необходимые для союзнического будущего, для формирования выгодного соотношения сил в рамках великой коалиции. Своим же генералам - Маршаллу и Эйзенхауэру он со спокойной совестью говорил, что действия в Средиземноморье - это этап, необходимый для тщательной подготовки высадки на континенте.
Перемена в стратегическом видении президента безусловно сказалась на позиции высших военных чинов американской делегации. На десятый день конференции они сложили словесное оружие и в присутствии президента и премьера согласовали список предстоящих военных операций. Главной задачей была названа не высадка в Европе (прежняя американская позиция) и не удар по “мягкому подбрюшью” (английская позиция), а сохранение морских коммуникаций в Атлантическом океане. Второй по значимости задачей была названа помощь Советскому Союзу. Заметим, что речь шла (при всех высокопарных словесных пассажах), не о прямой военной помощи наиболее страдающему союзнику, а об экономической помощи и поставках вооружения.
Третьим приоритетом был назван среднеземноморский бассейн. Была определена цель - захват Сицилии. И лишь на четвертом месте стояло то, что более всего соответствовало первоначальному устремлению Рузвельта и что было жизненно необходимо для СССР - высадка во Франции. Пятое место заняли операции на Тихом океане. Происшедшее не было простой “победой английской дипломатии”. Это было бы слишком простым объяснением. Встает вопрос, почему эта победа стала возможной. Касабланка стала местом, где Рузвельт, выслушав английские соображения, добровольно пришел к выводу, что битвы на восточном фронте и овладение контрольными позициями в Средиземном море - хороший путь к послевоенному доминированию. Потенциальные претенденты на это доминирование ослабляют себя, а США входят в Европу через более безопасный “черный ход”. Изображение конференции как “победы” английской стороны требовало бы показа, где президент Рузвельт вводил свои “тяжелые дипломатические войска” - помощь англичанам по ленд-лизу, единую линию с Маршаллом и т.п. Ничего этого не было. Да и по чисто внешним признакам эту конференцию трудно изобразить как “поражение” одной из сторон. Касабланка была одной из тех первых дипломатических битв, где мощь и возможности США ощущались всеми без исключения. Рузвельт был в превосходном настроении. Как отметил в мемуарах Макмиллан, “он постоянно смеялся и шутил”. Он чувствовал свою силу. И не из-за ее недостатка он изменил первоначальный план действий. Рузвельт определил более удобный шаг к вершине мировой иерархии и пошел по нему.
Удовлетворенные англичане “уступили” место главнокомандующего в Северной Африке генералу Эйзенхауэру. Своему врачу Черчилль сказал, что любит “этих великодушных американцев”.
Гарольд Макмиллан так описал свои впечатления о Черчилле в дни, проведенные в Касабланке: “Вилла “Императора Востока”, в которой жил Черчилль, охранялась военно-морской пехотой. Черчилль почти весь день проводил в постели и почти всю ночь находился на ногах, что было довольно сложно для его штаба. Я никогда не видел его в лучшей форме. Он много ел и пил, и в то же время решал большие проблемы”.
Участник встречи в Касабланке пишет: “Ему несут завтрак; затем Черчилль посылает помощника за какими-то материалами вниз (премьер-министр находится на втором этаже виллы); в это время Черчилль звонит в колокольчик, чтобы позвать личного секретаря и спросить о последних новостях, затем он просит позвать, скажем, представителя военных или разведки, затем требуют зажечь сигару. Затем кто-то должен позвонить Гопкинсу по телефону и все это время премьер-министр наслаждается полусидя, полулежа в своей кровати, окруженный со всех сторон газетами и бумагой”.
Что касается французского вопроса союзной дипломатии, что, прибыв на конференцию, Рузвельт прежде всего дал несколько разъясняющих указаний своему главному поверенному лицу во французских делах Мэрфи: “Вы несколько переступили границу перед высадкой, давая от имени правительства Соединенных Штатов гарантии возвращения Франции всех частей ее империи. Ваше письмо может повредить мне после войны”. Это было первое указание на планы Рузвельта - значительно “сократить” французскую империю. “Он обсуждал с несколькими лицами, включая Эйзенхауэра и меня, - пишет Мэрфи, - овладение контролем над Дакаром, Индокитаем и другими французскими владениями”.
После встреч с человеком, должным получить всю мощь американской поддержки - Анри Жиро, возглавившим французский имперский совет, Рузвельт убедился, что этот французский генерал ввиду своей политической безынициативности является слабым выбором для американцев. На французском политическом горизонте маячила высокая фигура другого французского генерала и ее нельзя было игнорировать в свете английской позиции. Представитель Черчилля во французской Северной Африке Макмиллан убеждал своего американского коллегу Мэрфи, что движение генерала де Голля, боровшееся с фашизмом с 1940 года и поддерживаемое англичанами в военном и финансовом отношении (была названа сумма в 70 млн. фунтов), не может игнорироваться.
В конечном счете де Голлю было предложено войти в объединенный французский совет, который должен был включать как лондонских, так и алжирских французов. Черчилль взял лично на себя задачу убедить Рузвельта в том, что этот вариант (согласованный с нуждающимся в прочном французском тыле Эйзенхауэром) является приемлемым и наиболее подходящим. В итоге Рузвельт согласился с тем, что он назвал “свадьбой” двух генералов. Рузвельт полагался на Жиро, Эйзенхауэра, на английскую зависимость от американской помощи, на соответствующую зависимость французов, т.е. на те факторы, которые должны были дать американцам ключи к французскому будущему. Не без самодовольства британский премьер-министр послал в Лондон каблограмму, приглашая де Голля прибыть в Касабланку для встречи с Жиро.
В тот момент, когда высокие лица в Касабланке ожидали прибытия главы “Сражающейся Франции”, Черчилль начал зондаж намерений Жиро. Между ними в эти дни состоялась примечательная беседа. Черчилль высказал внимательно слушавшему его генералу свое мнение о де Голле: “Я не забуду никогда, что он был первым, если не сказать единственным иностранцем, который верил в Англию в июне 1940 года. Я хотел бы, ради интересов Франции и ради наших интересов, видеть ваш союз”. По прибытии де Голль согласился занять отведенную ему виллу только после того, как узнал, что ее владельцем был иностранец. Реквизиция французского имущества рассматривалась им как ущемление французского суверенитета. Президенту пришлось приложить значительные усилия, чтобы добиться хотя бы видимости единения французов. Центральным событием этого аспекта работы конференции была часовая беседа президента Рузвельта и Шарля до Голля, состоявшаяся после обеда у султана Марокко. Черчилль говорит, что “внимание президента было привлечено огоньками ума в глазах генерала”.
Далеко не идентичной с американской была позиция Черчилля. Англичане поддерживали мнение де Голля, что в близком будущем постепенно возникнет временное правительство Франции. Но это было анафемой для Рузвельта и для тех американских деятелей, которых объединял догмат, что в настоящее время “Франция перестала существовать”, и что до освобождения континентальной Франции никакая французская власть не могла быть создана без “опасности для будущего”.
Англичан и французов окружения де Голля объединяло недовольство такими американскими действиями, как обед в честь султана Марокко. Одна из частей французской колониальной империи попала в зону влияния американцев, это могло завтра произойти как с французскими, так и английскими владениями. По воспоминаниям всех участников обеда Черчилль мрачно молчал и у присутствующих многие годы сохранилось чувство, что эта акция президента Рузвельта была “сознательно провокационной”. Американский президент говорил о необходимости роста экономических связей между Марокко и США и т.п. Развитие этих тем антагонизировало не только де Голля, но и Черчилля. Позиция американцев скрепляла их союз. В результате тесных контактов де Голля, Макмиллана и Черчилля возник проект создания “военного комитета” под началом двух равноправных председателей - де Голля и Жиро. Англоголлистский план был представлен американцам.
Всю ночь с 23 на 24 января 1943 года, - вспоминает Макмиллан, - “мы сражались на вилле президента”. Мэрфи выдвигал аргументы американской стороны, защищая ту мысль, что переговоры с де Голлем бесполезны, и Рузвельт разделал эту точку зрения. Переговоры казались зашли в тупик, и здесь, по свидетельству Макмиллана, на помощь пришел Гопкинс, специальный помощник президента. Новая формула, обработка которой заняла все утро 24 января предусматривала объединение двух организаций в перспективе.