Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 120)
Черчилль уже ощущал, что лишь участие Англии как полнокровного союзника на ранней стадии формирования послевоенного мира позволит ей оградить свои мировые позиции. Не такой была позиция Сталина. Сталинградская битва достигла апогея, враг еще стоял на берегах Волги, спор о будущем казался почти схоластичным - от отказался участвовать в обсуждении этого будущего на данном этапе. Не лишено вероятия, что Сталин имел в виду и другие соображения. Он, возможно, не хотел давать своим высоким союзникам возможности отказаться от твердо данного обещания: второй фронт в 1943 году. По крайней мере, заслуживает внимания мнение Черчилля. 10 декабря 1942 года премьер-министр писал Рузвельту: “Он (Сталин) думает, что мы предстанем перед ним с идеей “никакого второго фронта в один девять четыре три”.
С точки зрения Рузвельта, встреча на данном этапе, когда немцы достигли Волги, когда СССР был связан борьбой не на жизнь, а на смерть, в то время как США могли выбирать время и место своих ударов, когда США могли увеличить или уменьшить поток помощи, была бы благоприятной для американской стороны. В январе 1943 года Рузвельт выдвинул идею встречи руководителей трех стран в Алжире или в Судане. Президент при этом писал Черчиллю: “Мне бы не хотелось, чтобы у Сталина возникло впечатление, что мы решаем все между собой перед встречей с ним. Вы и я понимаем друг друга настолько хорошо, что в предварительной нашей двусторонней конференции нет необходимости”. Англичане выразили согласие. Черчилль твердо верил, что тесное сотрудничество американского и английского военных штабов укрепят “единое понимание” стратегических нужд Запада.
Несомненно, что твердый отказ Сталина разочаровал Черчилля. После некоторых колебаний он все же решил обсудить глобальную стратегию с Рузвельтом и предложил в качестве места встречи недавно занятую союзными войсками Касабланку. Пусть “Император Запада (Рузвельт) встретится с императором Востока без Красного императора”.
Еще до вылета в Марокко Рузвельт знал основные черты той схемы действий, за которую будут держаться англичане: развивать операцию “Торч”, изгонять немцев из Африки, обезопасить английский путь в Индию и гарантировать английское господство на Ближнем Востоке. Затем перейти к “мягкому подбрюшью” Европы - Балканам и перерезать Советской Армии путь в Центральную Европу.
Встреча с Черчиллем в Северной Африке, несомненно, волновала Рузвельта. Предстояло вольное, не связанное протоколом, обсуждение глобальных проблем, игра ума в условиях возникающего американского всемогущества. Игривое настроение Рузвельта видно хотя бы из того, что он предложил закодировать себя и Гопкинса как “Дон Кихота и Санча Пансу”. Черчиллю такие псевдонимы не показались верхом конспиративного искусства и он предложил обозначить буквой “Кью” президента и буквой “П” Гопкинса. Сам Черчилль отправился в Африку, одев синий мундир офицера королевских военно-воздушных сил, что вызвало ремарку одного из высших английских чинов: “Разве не видно, что это летчик, замаскированный под премьер-министра?”. Псевдоним Черчилля был “коммодор военно-воздушных сил Франкленд”.
Черчилль должен был вылететь в Касабланку 11 января, однако, дурная погода не позволила совершить перелет. У него оказался свободный день и он провел его в размышлениях о послевоенном мире. “Один вопрос не покидает моего сознания - писал Черчилль, - какой будет роль Великобритании в послевоенном мире? 45 миллионов англичан должны идти вперед, имея компас, им нужно дать посильное бремя”. Теперь он отмечал, что Соединенные Штаты будут главным конкурентом Великобритании в период ее ослабления, когда заграничные инвестиции Великобритании почти исчезли.
Вечером 12 января 1943 г. погода улучшилась и премьер-министр на “освоенном” им бомбардировщике “Либерейтор” в компании с фельдмаршалом Порталом, врачом Уилсоном, послом Гарриманом и телохранителем Томсоном - отправился в Северную Африку. После девятичасового перелета бомбардировщик приземлился неподалеку от Касабланки. Английские истребители, оснащенные диковинными тогда еще приборами - радарами, прикрыли место встречи с воздуха. На следующий день прибыл “адмирал Кью”, т.е. Рузвельт. Ему предоставили отдельное бунгало, некогда принадлежавшее богатой француженке. В нескольких десятках метров находилось бунгало Черчилля (т.н. вилла “Анфа”) и он уже ждал с аперитивом. С английской стороны выстроилась когорта военных - Брук, Маунтбеттен, Паунд, Портал.
Главным советником Черчилля в выработке взаимоотношений с американской стороной (а именно этот фронт становился для Черчилля главным в его мировой стратегии) был фельдмаршал Дилл - британский представитель в Объединенном комитете начальников штабов в Вашингтоне. Тот полагал, что американцы “честно придерживаются мнения, что Германия их противник N 1, но они не знают, каким образом действовать против нее, на них также влияет наличие больших и важных задач на Тихом океане”. Знание о царящей среди американцев неопределенности было важным для Черчилля - в январе 1943 г. решался вопрос, куда направить гигантскую американскую мощь, растущую от месяца к месяцу.
Ужин при свечах затянулся до рассвета. Хотя участники мобилизовали все свое остроумие и доброжелательность, чувствовалось напряжение. Еще до встречи лидеров днем состоялось знакомство военных экспертов и стало ясным резкое противостояние военных планов. Речь шла не о мелких несоответствиях, а о несогласии в коренных вопросах. Выступивший с английской стороны Брук в течение часа излагал английский вариант действий: продолжение военных операций в Северной Африке, затем перенесение их на средиземноморские острова (прежде всего на Сицилию), использование возможностей в Средиземноморье и только после этого наращивание десантных сил в Англии для высадки на континенте.
Американцы полагали, что, затерявшись в средиземноморском лабиринте, они могут опоздать на решающее поле сражений, в Европу. Поэтому генерал Маршалл предложил начать сосредоточение войск для высадки на европейском континенте в текущем 1943 году. Американцев также беспокоила судьба Чан Кайши. Потеря Китая, означала бы для них удар по их общей стратегии, предполагающей наличие сильного националистического Китая как южного соседа Советского Союза. Поэтому адмирал Кинг предложил англичанам удвоить квоту помощи Китаю. Для английского командования, сосредоточенного на идее сохранения контроля над Индией, над арабским Ближним Востоком и путями к ним через Восточное Средиземноморье предложение американцев казалось “ненаучным” способом военного планирования, что и было открыто высказано.
Американские военные настаивали на долгосрочном планировании. Англичане же отвергали попытки заглядывать “слишком далеко” вперед и предлагали на связывать себя долговременными обязательствами. Война, мол, таит в себе много непредсказуемых обстоятельств.
В определенном смысле англичане как дипломаты и как однородный коллектив были сильнее американцев. Дилл просветил их об американской позиции заранее. На внутренних совещаниях была выработана контраргументация. Черчилль определил осевую линию действий и обещал всемерную помощь в случае конфликтных ситуаций. Он поучал своей военных: “Не создавайте атмосферу экстренности, дайте американцам выговориться. Никакой непримиримости, создавайте мягкое обволакивание словами. Пусть нетерпеливым американским стратегам станет скучно”.
Рузвельт, со своей стороны, не сумел добиться сходного единства своих сотрудников и чувства командной борьбы. Хотя предпочтение Германии (как цели номер один) перед Японией было обязательным, адмирал Кинг приложил немало сил для поддержки приоритета тихоокеанской стратегии. Другой влиятельный военный авторитет - командующий авиацией генерал Арнольд был сторонником наращивания мощностей бомбаридровочной авиации, эту цель он считал более важной, чем подготовку десанта в Европе. В отличие от англичан, между американскими генералами, возглавившими отдельные рода войск, шла интенсивная внутренняя борьба. Нередко англичанам, пораженным темпом американского военного строительства, казалось, что Соединенные Штаты готовятся контролировать весь мир, но при этом армия стремилась к достижению контроля в Европе, а флот склонялся к тихоокеанскому приоритету.
В этой ситуации решающее, критическое значение приобретала позиция самого Рузвельта. У президента были свои сомнения. Однозначно поддержать Маршалла в стремлении ринуться на континент означало антагонизировать англичан, а в мире будущего они были нужны. И Рузвельт не был убежден, что позиция Черчилля - позволить немцам и русским израсходовать друг против друга свои лучшие силы - является близорукой. Провозглашая словесно свою твердую привязанность делу быстрого открытия второго фронта, президент на решающих обсуждениях когда этот вопрос был поставлен в конкретной плоскости, гасил свой пыл. Рузвельт на этом этапе ушел от той жесткости и суждениях, на которую, как все знали, он был способен. Дело было не в долгих и красноречивых речах Черчилля, которые откровенно нравились президенту. Рузвельту в конечном счете нравилось то, что из них вытекало: не делать окончательных обязательных выводов, держать все двери открытыми, не закрывать для себя возможностей выбора, который еще многократно предоставит мировая война.