Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 48)

— В тысяча девятьсот тридцатом году узбекские артисты впервые поехали в Москву на театральную олимпиаду братских республик. С вокзала ехали на автобусах. Трубили наши карнаи. Москвичи с удивлением смотрели на нас. Наше искусство хорошо приняли. Еще был жив Луначарский, он смотрел наши спектакли. Нас приветствовал и поздравлял Феликс Кон. Мы надели на него бухарский халат. Тогда же я познакомился в Москве с Мусой Джалилем, и мы подружились… Вернулись из Москвы мы окрыленные лаской и сердечным отношением. Мы поняли, что Москва — это наш родной город. В ту пору я написал музыкальную комедию «Уртоклар» («Товарищи»), а в тысяча девятьсот тридцать девятом году — либретто первой узбекской оперы «Буран». Музыку же писали наш композитор Мухтар Ашрафи и русский композитор Сергей Василенко. Появление первой узбекской оперы было праздником в нашей республике. За ней последовала вторая — «Гюльсара». Музыку к ней написали Глиэр и наш композитор Садыков… Но у меня все время в памяти был мой учитель Хамза. Я всю жизнь считал и считаю его своим учителем. Я написал в соавторстве с Умари пьесу «Хамза». Из пьесы родилась опера. И еще — я помог восстановить пьесу Хамзы «Бай и батрак» на нашей сцене.

— …В тысяча девятьсот тридцать пятом году, после того как я был избран членом правления Союза советских писателей, я выступал на пленуме, на котором был Алексей Максимович Горький. Я помню, как он тогда в своей речи сказал, что он автор двадцати плохих пьес… Конечно, ему не поверили и долго аплодировали в этом месте. А после этого мне предстояло выступать… Не помню, как я вышел к трибуне. Вцепился в нее руками. Но мне очень хотелось сказать все, что я думал. И я сказал. Сказал о том, что такое Советская власть для нас, трудящихся Востока. У нас не было драматургии — у нас появилась драматургия. Не было оперы — у нас теперь пишутся свои оперы. Я сказал, что в Англии почти не играют Шекспира, а у нас в Ташкенте вот уже подряд двадцать три дня идет «Гамлет» и наш актер Абрар Хидоятов потрясает зрителей. Дошло до того, что Абрар Хидоятов от усталости однажды упал в обморок… И вдруг грянули аплодисменты, я увидел, что все стоят и аплодируют… И Алексей Максимович стоит и аплодирует… Он, великий русский писатель, всегда был великим другом всех наших братских народов.

…Жаркий-жаркий день в Ташкенте, и синие пиалы с зеленым чаем, стоящие на столе.

— Первый раз в жизни я рассказываю все о своей жизни, — говорит мне Камиль Яшен, — первый раз.

Это верно. Более двадцати лет я знаю этого чудесного, скромного человека, прекрасного драматурга, лауреата Государственной премии, признанного при жизни классика узбекской литературы, академика, главу узбекских писателей, и никогда не слышал от него слов о себе. Все о других. Все о других. Но пора рассказать и о нем. И я это сделал. Не знаю уж, право, как он сам к этому отнесется…

1969

ДМИТРИЙ НАЛБАНДЯН

Жизнь художника, его талант, мировоззрение и принадлежность к эпохе познаются из всего, что им создано. Чем разнообразней талант, чем ярче и многоцветней палитра, тем более он интересен и вместе с тем труднее судить о главном, сквозной линии его творчества. Признаюсь, я не сразу узнал всего Налбандяна. Но когда я познакомился ближе и — не скрою — искренне удивился полнокровной жизни, увиденной в его больших и даже очень небольших картинах, я понял: вот откуда и полнокровие, я бы сказал, главной, ведущей темы в творчестве Дмитрия Аркадьевича Налбандяна. Известны крылатые слова: «Мы ленивы и нелюбопытны». Возможно, Пушкин, самая яркая звезда русской литературы, имел в виду какое-то определенное лицо. Эту формулу можно и сейчас легко применить, обращая к себе: текучка нашей жизни отнимает иногда возможность быть любопытным, оставляя иным заманчивую перспективу быть ленивыми, — но, наверное, нельзя судить или оценивать художника, не зная какой-то части его творчества. Великолепны пейзажи близкой сердцу мастера Армении, солнечного Аштарака, с его червонно-золотистой гаммой. В подмосковной галерее он влюбленный, не жалеющий ни эмоций, ни красок поэт. А в крымской серии пейзажей, чем-то сродни аштакарской, пожалуй, преобладают щедро пользуемые художником цвета осени в ее зените, во всей полноте и щедрости красок. Я могу также перечислить те края земли, берега рек и морей, где оказывался — и не однажды — Налбандян, чтобы сказать о его удивительно ярких и точных (не боюсь использовать это последнее слово в наш век крайнего модерна) зарубежных работах. Жизнь индийского народа, многокрасочный, насыщенный глубоким содержанием пейзаж этой страны стали для художника своими, не просто близкими, а угаданными в самом их существе. Пейзажи Италии и Франции, может быть более распространенные, но все равно его, Налбандяна, пейзажи могут многое прибавить для понимания широкого взгляда живописца на окружающую действительность.

Общность художника и природы чувствуется во всем, даже в каком-то особом, глубоком блеске его глаз. Действительно, вспоминаешь: художник, лишенный чувства природы, пуст и холоден. Вероятно, истина эта весьма спорна, но тем не менее как-то трудно представить себе живописца, равнодушно взирающего на мать-природу. Конечно, можно ограничиться и одними натюрмортами… Но все же при всем совершенстве их всегда хочется увидеть отношение мастера к живой, я бы сказал, находящейся в вечном движении природе. Впрочем, есть еще одна область, являющаяся для Дмитрия Налбандяна уже совершенным синтезом изображенного человека и художника. Я бы мог упомянуть — и трудно уйти от этого соблазна — многие портреты им созданные. Хочу вспомнить всего два: портрет жены В. М. Налбандян (1954) и портрет матери А. К. Налбандян (1965). Сама жизнь, буйство зеленого цвета и огромной яркой охапки бело-желтых крупных ромашек, рассыпанных на коленях Валентины Михайловны, окружают этот поющий о любви портрет. Надо ли говорить о том, что восходит он к доброй традиции русской портретной живописи. И в такой же манере, в единстве материнской седины и багрянца поздней осени, написан портрет матери: произведение редкое по проникновению в духовный мир женщины, в глазах которой невольно читаешь многое из того, что пережил и сам художник. Словно бы по этим глубоким материнским глазам можно прочитать первые главы книги жизни Дмитрия Налбандяна, когда он двенадцатилетним мальчиком в 1918 году, после того, как грузинские меньшевики расстреляли группу большевистски настроенных рабочих, среди которых находился и его отец, вынужден был бросить школу и определиться разнорабочим на частный кирпичный завод… Впрочем, биография любого крупного художника — это его картины. В этом смысле биография Дмитрия Налбандяна чрезвычайно богата событиями и фактами. Общественно-политическая жизнь страны с первых творческих шагов художника всегда приковывала его внимание. Здесь уместно вспомнить, что в 1936 году появилось одно из крупных его произведений — картина «Речь С. М. Кирова на XVII съезде ВКП(б)». Налбандян неоднократно встречался с Сергеем Мироновичем. Злодейское убийство Кирова глубокой болью отозвалось в сердце художника. Ему удался образ замечательного коммуниста-ленинца. М. В. Нестеров, взыскательный мастер кисти, посетив Налбандяна во время его работы над этим полотном, наряду с советами по углублению (а это на все времена) и раскрытию человеческих черт, отметил большую удачу молодого живописца.

С каждым новым успехом художник как бы рождается заново. Он весь еще во власти своих предыдущих работ и вместе с тем переходит на новый рубеж и смотрит уже с этой новой вышки. Такой вышкой оказалась картина «Похороны Баумана», написанная в 1958 году. Это полотно колоритно передавало все собранное вместе мужество, скорбь и решимость московского пролетариата идти по дороге Баумана, по дороге революции.

Таким образом, от картины к картине, от рисунка к рисунку подходил Дмитрий Налбандян к магистральной теме своего творчества — к ленинской теме. Это было сложно не только потому, что образ Владимира Ильича для тех, кто его не видел, всегда представлял особую трудность, но еще и потому, что крупные советские художники, начиная от Андреева и Бродского, каждый в своей творческой манере, от рисунка до эпического полотна, оставили потомкам свои свидетельства, свои воспроизведения образа вождя мирового пролетариата. В этом случае уместно вспомнить имена Владимира Серова, Сергея Герасимова, Николая Жукова, Александра Герасимова и многих других мастеров советского изобразительного искусства. Если же иметь в виду, что образ Ленина остался уже в памяти зрителей и от многократного воссоздания в скульптуре, на сцене театров и в кинематографе, — воочию предстанет перед нами мужество и решимость художника внести свой вклад в сокровищницу изобразительной Ленинианы. Трудно как-либо объяснить или рассказать о том огромном, кропотливом труде, который был вложен в каждую картину, каждый портрет Владимира Ильича. Можно только сказать: к каждой работе художник шел своим путем, ломая порой сопротивление, с одной стороны, так называемых традиционалистов, с другой — идя поперек мнения тех, кто требовал некоей приземленности, болезненности в изображении вождя революции, поскольку это относилось к последним годам жизни Владимира Ильича. Каждый человек в зависимости от состояния здоровья может выглядеть по-разному. Плохо чувствовал себя и Владимир Ильич. Это известно из воспоминаний близких ему людей. Но Ленин всегда оставался Лениным. Он всегда был в заботах, в гуще насущных дел молодого Советского государства. Теперь с высот времени каждый из нас, оглядывая путь, пройденный Коммунистической партией, нашим народом, может только представить, каков был этот путь и каково было стоять во главе этого государства гению, человеку-провидцу, человеку-вождю, но все-таки человеку. Поэтому-то и воздаем мы должное тем советским художникам и всем мастерам советского искусства, которые оставили для нынешних и для всех грядущих поколений незабываемый образ Ленина в самые различные моменты его жизни и кипучей деятельности. Хочется воздать должное и высокому труду Дмитрия Налбандяна, создавшему прекрасную галерею полотен, в которых воплощен вечно живой, неугасимый образ того, кто и сейчас ведет наше государство и все человечество в коммунистическое будущее. …На одной из выставок Академии художеств была представлена не очень большая картина, на которой был изображен Владимир Ильич, сидящий за столом при свете керосиновой лампы. Левая рука его лежала на раскрытой книге. Правая держала ручку. Глаз Ленина не было видно. Они были устремлены вниз, к рукописи, освещенной пламенем лампы. Ленин был в плотно застегнутом жилете, в рубашке без галстука. Перед ним на блюдечке стоял недопитый стакан чая. Комната за спиной скрывалась в широких Тенях… Картина называлась «Последнее подполье». Чем-то рембрандтовским по сгущенности темных красок веяло от нее. Был Ленин, его мысль, собранность, его уверенность, решимость, его великий оптимизм. Было подполье, но не было угнетенности и одиночества.