Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 46)

Казалось, нет таких вопросов жизни и быта родного народа, которые бы не трогали Гафура Гуляма. Он был действительно хозяин в своей стране, чувствовал себя по-хозяйски и, видя изменения в жизни, не мог пройти мимо них. Полно нежности и удивительного проникновения стихотворение Гуляма «Женщина». Эти стихи близки каждому читателю, на каком бы языке он ни разговаривал.

Без метлы — запустенье и мерзость в домах, Поцелуев не знавший подобен кроту. Жизнь без женщины милой — пирушка впотьмах, И вино без нее опреснеет во рту. Я скажу откровенно, всем сердцем любя: Без тебя и поэтом не стал бы Гафур, Потеряли б окраску цветы без тебя И остался б от музыки звуков сумбур. Мед несладким бы стал, несоленою — соль, Мир пришел бы, лишенный тебя к тупику, Камню только неведомы радость и боль. А любовь на земле — одному ишаку.

Стих Гафура Гуляма музыкален, напевен, наполнен удивительной образностью, которую поэт черпал из жизни своего народа. Он никогда не был сторонним наблюдателем. Не случайно Гуляма называли «узбекским Маяковским». Для него так же, как и для Маяковского, не было «прозаических тем», до всего ему было дело. Поэтому, может быть, особый смысл приобретает стихотворение, посвященное рабочим мыловаренного завода:

Меж нами и вами протянута нить,                  мы родиной призваны были, Чтоб душу и тело людское отмыть                  от мусора, грязи и гнили. От грязи вы чистите тело всегда,                  я — душу от пакостей старых. И в этом и есть разделенье труда                  поэтов и мыловаров.

Здесь и шутка, и вечная серьезность Гуляма, его мудрый поэтический прищур.

Гафур Гулям был интернационалист, брат для каждого человека, который приезжал в Узбекистан с добрым сердцем. Поэтому закономерно и то, что стихи Гуляма посвящены не только своей земле, не только своему народу, но и тем, кто борется сейчас за свое освобождение за рубежами нашей родины. Так появляются стихи «Письмо и сердце», — находят отклик в сердце аргентинского поэта Рауля Гонсалеса Туньона, который отвечает своему узбекскому другу:

Мои ты любишь звезды, я — твои, Ты — пампу, Я — твои сады в пустыне, И разом оба — небеса свободы Над родиной твоей, мой друг Гафур.

Поэзия Гафура Гуляма многообразна и очень точна (что стоит такое: «Лениво солнце, бронзовым подносом среди ветвей как бы висит оно», «спят яблони у глиняной ограды, вода в ручье, как жидкое стекло», «дочь сада, вишня, дай припасть губами и за такую жадность не кори…»).

Цитировать Гуляма можно бесконечно…

Предстает перед нами поэт большой, весь устремленный в будущее.

1967

КАК БЫЛО В ЖИЗНИ…

— Жизнь в наше время предлагает драматургу огромный материал. Даже, может быть, не предлагает, а насильно всовывает ему в руки. Я смотрю на все, что происходит вокруг меня, и мне обо всем хочется писать. Меня окружают десятки волнующих тем, сотни героев ходят вокруг меня… и я должен выбрать. Я не имею права, как бабочка, перелетать с цветка на цветок. Конечно, многое уже останется для меня нетронутым. Пусть это делают молодые. Они по-своему видят мир… И все же… Я не могу отделаться от того, что меня все волнует. Особенно последнее время… Вот такая тема. Ее невозможно объять — Ленин и Восток, Россия — Ленин — Восток — Средняя Азия. Я, конечно, еще буду писать. Не могу не писать. Я все думаю… Вот землетрясение… Это же надо оставить в литературе… Может, и не я… Но кто-то должен решить эту тему. Мой Ташкент, он весь преобразился… Совсем новый город. А кто его сделал таким? Русские, украинцы, грузины, белорусы, казахи… Многие, многие другие… Я не могу об этом не думать. Я узбек, а думаю обо всех… Обо всех… Или наш город Навои… Пески Кызылкума… Мы сейчас даем много белого золота… Очень много. Но кто мы? Не только узбеки… Русские, украинцы, армяне, белорусы, таджики… Многие-многие другие… Или проблема поколений… Некоторые считают, что ее нет. Я не согласен… Она всегда была. Только не в том виде, как ее представляют наши недруги. Я бы сказал: существует проблема взаимодействия поколений… Если ты драматург, писатель, — народ требует от тебя: давай пиши, не сиди сложа руки. К сожалению, наша драматургия не всегда удовлетворяет требования зрителей. Со времен Аристотеля мы знаем: в драме должна быть борьба. Главное зерно драмы — борьба. Весь окружающий нас мир, именно весь мир дает нам такой материал… Все, что происходит за рубежом, внутри нашей страны, в нашем сознании, — все это материал драматургии. И не только драматургии, всех жанров литературы. Все жанры необходимы для нашей победы в идеологической борьбе.

Да, вот и появился целый драматический монолог, который я не выдумал, а записал из уст Камиля Яшена. Наши драматурги сейчас не часто прибегают в своих пьесах к монологам, предпочитая только действие, действие и сопровождающие его слова. Говорят, что современные зрители не принимают монологов, устали от них. Не спорю. Может быть. Но думаю, что не принимают только в том случае, если эти монологи пусты, как бывает пуст однозвучно гремящий барабан. Если в нем нет мысли, в монологе. То, что говорил Камиль Яшен, было мне близко, поэтому я с удовольствием его слушал. Был июль. Знойный июль в Ташкенте. Сорок градусов жары за стенами гостиницы. Мы сидели в номере и пили зеленый чай. Он очень приятен, зеленый чай, в синей пиале, особенно в жару. Я понимаю Яшена — весь мир лежал в его сердце, он не только окружал его, но именно был собран в сердце. Только вчера мы провели день в лесном, молодом еще заповеднике. С нами были писатели из африканских и азиатских стран: египтяне, индийцы, алжирцы, суданцы, южноафриканцы… Некоторые из них были впервые в Ташкенте, некоторые уже, как они говорили, «старые узбеки». Каждый из них принес свои радости и свои печали. Яшен был старшим за столом в маленьком лесном домике, где мы сидели на открытой, продуваемой в тени ветерком веранде. Но сам Яшен мало говорил, он отдал это право своим товарищам, более молодым. А сам сидел за столом и слушал. Слушал, видимо вбирая в сердце весь мир, который окружал его. Он был очень жгучий, этот мир. Что-то в нем было похоже, что-то тревожило Яшена, как тревожат воспоминания о давних прожитых днях. Он слушал и смотрел жадно и пытливо. Было что смотреть, и было что слушать. Здесь сидела очень застенчивая и молчаливая Занеле Дламини, африканка, оторванная сейчас от родной земли, живущая в эмиграции в Лондоне. Она первой приехала в Советский Союз. И была поначалу очень робкой. Что-то стесненное она привезла с собой. Наверное, боязнь. Она жила в Лондоне, это, конечно, не Южная Африка, где злобствуют расисты. Но это далеко и не родина. Я бывал в Англии… И если там нет негритянских погромов, то это не значит, что там африканцы чувствуют себя как в раю. Скорей всего напротив. Я помню Манчестер. Негритянские кварталы. Негритянский, только для негров, в смрадном тупике пивной бар. Там пили не от радости, пили от чувства горести, от унижения, что в другие места их не пускают… Может, сейчас что-либо изменилось?.. Это было несколько лет назад. Но не думаю. Политика потворства южноафриканским расистам продолжает действовать в Англии. Отчего же Занеле было быть веселой? А здесь, в этом горном ущелье, Занеле вдруг развеселилась. Все пели свои песни. Русские, узбекские, арабские, индийские… И запела Занеле… А потом вдруг затанцевала. Словно камень сбросила с плеч… Я смотрел на Яшена. Он что-то вспоминал. Я и позже не спросил его о том, что он думал, когда смотрел на танцующую Занеле. Но мне казалось, он вспоминал своих героинь. Женщин Востока. Женщин Узбекистана, которые еще несколько десятилетий назад не могли без чадры появиться на улице. Как их звали, этих женщин? Онахон, Дильбар, Гюльсара, Нурхан… Были ли такие женщины в жизни? Были. Были в жизни. Но кто бы знал их, если бы не молодой еще тогда узбекский драматург Камиль Яшен, который, увидев их в жизни, превратил в образы? Образы живые, но уже такие, которые, оставаясь живыми, становятся в силу художественного воплощения типическими. Именно типическими, вобравшими в себя не только яркие, индивидуальные человеческие черты, но и особенности своего времени. Когда это есть, писатель, если он пишет для сцены, становится настоящим драматургом.

— Наверно, что-то в первой моей пьесе «Два коммуниста», которую я затем озаглавил «Разгром», было от «Любови Яровой» Тренева… Возможно… Мне очень дорога эта пьеса… Но главное было для меня — в жизни, которую я видел, сам участвовал в ней. В этой пьесе было два моих любимых героя — Арслан и его жена, любимая подруга Дильбар… Я писал и раньше… Но то было как бы на шахматной доске. Все фигуры были ясные. Все ходы их определены правилами шахматной игры. Здесь, в этой пьесе, как мне казалось, уже не было шахмат… Логика борьбы, классовой борьбы, заставляла их быть живыми, заставляла глубоко думать, мучиться, переживать и, как Дильбар, во имя идеи идти на смерть. Ненависть к врагам Советской власти, к контрреволюционерам, пытавшимся вернуть Азию на старую феодально-капиталистическую дорогу, заставляла их и действовать по-революционному. Дильбар, Дильбар… Мне очень дорог этот образ. Это как первая любовь… Как было в жизни, так и на сцене. Были и враги, коварные, злые, безжалостные. Врагами они становились на политической почве. И тут уже не могло быть примирения. Когда в Андижане впервые показали эту пьесу, в зале сидели не только кристально чистые советские люди, но и проштрафившиеся и затем амнистированные. Их брало за сердце. Они, видимо желая как-то оправдаться, говорили мне после спектакля: «Мы так не делали», «Было иначе…» Друзья приветствовали спектакль. Противники же таили злобу, но не уходили. Я чувствовал, что они даже ликовали, когда Дильбар погибла. Потом — Самарканд. Туда из Москвы приехала наша труппа, получившая театральное образование в специальной московской студии. Учителями были мастера театров столицы, особенно театра имени Вахтангова. Много полезного почерпнули в этой студии наши знаменитые театральные деятели Уйгур, Ятим Бабаджанов. Они заинтересовались пьесой и начали ее репетировать. Спектакль был готов, но выпустить его было не так просто. Нашлись люди, которые обвиняли меня в антихудожественности. Они видели антихудожественность в остроте показа классовой борьбы. Они просили, требовали, угрожали: убери, смягчи. Но я отказался. Я понимал, почему они требовали, чтобы я «смягчил». Это были националисты. У меня в пьесе была показана не только классовая борьба, но и борьба против буржуазного национализма. Я ненавидел басмачей, ненавидел английских империалистов, и я писал об этом. Я не мог изменить своим убеждениям, и вместе с театром мы победили.