Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 14)
— От правды никуда не денешься, — продолжал Шолохов. — Хотя за нее бывает не просто иногда бороться… Так было и с «Поднятой целиной». Помните главу о раскулачивании? Не хотели некоторые деятели пропускать ее. Как же не пропускать, если все это было? Было. Жесткая, но правда. Я не мог публиковать роман без этой главы. Пришлось обратиться к Сталину и рассказать ему о моих трудностях. Вопрос был решен мгновенно. Сталин даже рассердился… Как же можно было без этого? Ведь тогда и события уменьшаются и снижаются до бытовых описаний… Только и всего.
…Снова невольные воспоминания. В 1954 году в «Огоньке» оказались первые главы второй книги «Поднятой целины». Они появились после долгого перерыва. Шла война, и Шолохов отложил, естественно, роман. Досужие литературные сплетники болтали, что второй книги не будет… Но сплетники есть сплетники, а здесь были прекрасные главы, и трагические и насыщенные неповторимым шолоховским юмором. А главное — в них снова была правда жизни. Именно тогда произошла беседа с одним деятелем, который, морща гримасой лицо, говорил мне: «Знаете, как-то нехорошо, что Давыдов встречается с Лушкой в степи… Все-таки председатель колхоза». Я ответил тогда: «А где ж Давыдову еще встречаться с ней?»
Мы тогда опубликовали эти главы в «Огоньке», и читатели восторженно их приняли.
— Я разговаривал недавно с одним добрым собеседником, — говорил Михаил Александрович, — высказывая свои сомнения всяческие, вспоминал историю главы о раскулачивании… Собеседник сказал мне: «Тогда не боялись писать, что ж вам сейчас беспокоиться?» А беспокоиться, конечно, приходится не столько о трудностях при встречах с людьми, боящимися правды, но, главное, о том, как наиболее точно эту правду написать…
— Пишете сейчас? — спросил я осторожно.
— Конечно, пишу… На рассвете, когда никто не мешает и хорошо думается… Каждый день… Медленней, чем хотелось бы, но каждый день…
…Мы уже сидели больше трех часов. Весна разливала за окнами свое тепло… А мы все слушали чуть глуховатый голос Михаила Александровича и любовались про себя им, как всегда, подтянутым, вобравшим огромный заряд мысли, поверявшим нам свои сокровенные думы. И казалось, все ушло куда-то далеко. Был только кабинет, заполненный весенним светом, и рядом сидящий любимый наш писатель. И вдруг в эту тишину ворвался телефонный звонок. Шолохов снял трубку. Это была междугородная. Шолохова вызывал Крым. Михаил Александрович слушал, изредка прерывая далекого собеседника вопросами. А когда разговор закончился, сказал:
— В Крыму много виноградников померзло… Беда. — И вздохнул: — Суровая и бесснежная зима была… У нас тут тоже виноград померз… Вот и Мария Петровна жалуется.
— Я пришлю черенки, — сказал Калинин.
— Спасибо, Толя. — Шолохов тепло посмотрел на Калинина.
Подходила пора отъезда. До вечера мы должны были вернуться в Ростов. Да и не хотелось больше утомлять нашего радушного хозяина, не хотелось мешать ему работать. Мы вышли на крыльцо и остановились возле белой березки, что стоит у дверей шолоховского дома. Теплый воздух шел от переливавшегося под солнцем Дона.
Мы обнялись с Шолоховым.
— Приезжайте, — сказал он. — Приезжай, сынок, — обратился Михаил Александрович к Анатолию Калинину.
Молча мы подъехали к парому и только там, уже переправляясь через Дон, скупо заговорили.
Машины резко пошли в гору. Слева от нас мелькнула дорога в хутор Кружилин. Провожавший нас секретарь райкома партии Булавин сказал, глядя в сторону хутора:
— Здесь родился Михаил Александрович. Мы вернули на место хату, где он родился. Кто-то ее уже передвинул в другое место. Много людей приезжает сюда. Хотят видеть все шолоховское… Мы думали музей открыть в этом доме, да Михаил Александрович сказал: «Рано». Запретил, одним словом.
На границе Вешенского и Боковского районов мы вышли из машины, чтобы попрощаться. Чудодейственная донская весна нахлынула на нас пением жаворонков, первой травой, первыми голубыми и желтыми полевыми цветами. И было радостно и светло на сердце. Что-то еще произошло в жизни такое, что никогда не забудется.
Мы сели в машины, захлопнули дверцы и взяли курс на Ростов.
У ЛЕБЯЖЬЕГО ЯРА
Когда в апреле прошлого года мы вместе с Анатолием Калининым по приглашению Михаила Александровича Шолохова улетали из Ростова в станицу Вешенскую, стояла ветреная погода, предвестница жары и суховеев, напавших прошлым летом на многие южные области.
В этом году весна запоздала. Холодная погода устойчиво стояла на Дону. Перед вылетом из Москвы в теплый воскресный день я позвонил Михаилу Александровичу. На мой вопрос, как он себя чувствует, Шолохов ответил:
— Я-то себя чувствую хорошо… А вот погода подводит. Пятый день пасмурно, а дождя нет. На улице восемь градусов тепла. — В голосе его были тревога и несвойственное ему раздражение. — Позвони из Ростова.
Утром 24 мая уже из Ростова я позвонил в Вешенскую, чтобы поздравить Шолохова, — в этот день ему исполнилось 68 лет. В трубке зазвучал совсем другой, с бодрой, веселой интонацией голос Михаила Александровича:
— Спасибо… Дожди прошли. Что собираешься делать на Дону?
— Несколько дней хочу провести в Цимле.
— Очень хорошо… А когда вернешься, прилетай ко мне.
— Я думал, из Цимлы машиной…
— Дорога за Цимлой плохая… Придется вернуться в Ростов, а оттуда самолетом. Буду ждать.
…И вот вместе с Николаем Козловским на маленьком самолетике ЯК-12, чем-то напоминающем голубую стрекозу, мы летим в Вешенскую. Уже далеко не молодой летчик, со стриженой седой головой, Тимофей Сафонович Смоляков время от времени оборачивается к единственным сидящим за его спиной двум пассажирам и показывает то направо, то налево, приглашая полюбоваться раскинувшейся под крыльями самолета, омытой щедрыми дождями природой. Около двух часов продолжается этот безмятежный, тихий полет. И вдруг появляется белый элеватор и голубовато-свинцовая полоска Дона.
— Приехали, — говорит Смоляков, направляя свою «стрекозу» к небольшому, стоящему среди волнующихся трав дому.
У самолета нас встречает секретарь Шолохова — Зимовнов.
— В пять часов вас ожидает Михаил Александрович, — говорит он. — Сейчас он отдыхает…
Когда-то, лет тридцать пять назад, впервые оказавшись в станице Вешенской, потрясенный каким-то особым, своим, не похожим ни на что другое верхнедонским укладом казачьей жизни, я написал стихи «В станице Вешенской», посвященные Михаилу Шолохову. Там были такие строки:
Много раз бывая уже после войны в Вешенской, при всех ощутимых для глаза переменах, происходивших в станице, я не мог отделаться от первого впечатления: все мне казалось, что вот-вот появятся незабвенная Аксинья и озороватый по первой своей юности и еще не осознанной глубоко любви и страсти Григорий Мелехов. Так прочно запало все это в память и сердце, что даже трагический исход «Тихого Дона» не мог все эти долгие и драматические десятилетия затемнить те заревые страницы первой книги «Тихого Дона».
Казалось бы, и сейчас все было на месте. Тот же песчаный берег, те же рыбаки с удочками, только сидели они на металлических основаниях наплавного моста.
— Это совсем новый мост, — сказал Зимовнов. — Михаил Александрович помог.
У въезда в станицу, на высоком бугре стоял высокий прямоугольник, сверху вниз по которому было написано: «Вешенская».
— А это новый въезд в станицу, — заметил Зимовнов.
К пяти часам вместе с секретарем райкома партии Николаем Александровичем Булавиным мы отправились из гостиницы к Шолохову. Да нет, уже не скажешь о Вешенской: «Войдешь в станицу — старая она…» На площади белое каменное возвышение, памятное место, где Юрий Гагарин, будучи гостем Михаила Александровича, выступал перед жителями станицы.
Тут же новые высокие здания районных организаций, новый универмаг, а через несколько кварталов новый Дворец культуры с прекрасными зрительным и спортивным залами…
…Во дворе у Шолохова еще цвела сирень. Уже всюду отцвела она, а здесь какая-то особая, выбранная и посаженная Марией Петровной, дымчатая и белая, качала под ветерком крупными, густыми гроздьями.
Михаил Александрович стоял на высоком крыльце своего дома. Он улыбался.
— На этот раз долетели благополучно?
— Вполне…
— Видишь, сколько перемен после твоего звонка из Москвы? Дожди прошли — все стало получше… Булавин даже проволоку собирается продавать.
— Пока обожду еще, Михаил Александрович, — сказал смущенно Булавин.
Шолохов посмеивался.
— Он у нас правильный секретарь… Дождей не было… Район стал закупать проволоку, чтобы заготовить солому для корма. Скотину кормить надо, запасливый человек… Так, значит, не будем продавать?