Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 15)
— Пригодится проволока… Обождем продавать.
— А может, и в самом деле пригодится. Но главное, после таких дождей корма́ будут. Давайте кофе пить…
Мы направились в дом, и беседа как-то незаметно перешла на всякие другие темы. Михаил Александрович вспоминал старых друзей и прошлые встречи. Так возникло имя Александра Александровича Фадеева. «Это был настоящий человек и настоящий писатель», — с какой-то особой теплотой в голосе проговорил Михаил Александрович Шолохов.
Он вспомнил комдива Жлобу, его полный сарказма ответ по поводу одного из невежественных приказов Троцкого… Вспомнил и других, в судьбах которых еще предстоит разобраться истории.
— Обстоятельства острой классовой борьбы во время гражданской войны были таковы, что не всегда одни люди правильно судили о других… Впрочем, закончив «Тихий Дон», я закончил все и с гражданской войной, — как бы подвел итог этой теме Шолохов.
— А как с публикацией новых глав из романа «Они сражались за Родину»?
— Нет… Лучше печатать всю книгу целиком. Так будет более полное впечатление у читателей.
Мы вышли на крыльцо. Солнце катилось к горизонту. Сюда, на шолоховский двор, доносились далекое пение, звонкие мальчишеские голоса.
— Отдыхайте, а завтра поедем к Лебяжьему хутору, — сказал Михаил Александрович, провожая нас.
Мы вышли за калитку, и невольно нас потянуло к берегу Дона.
Там на взгорье несколько веснушчатых мальчишек, как когда-то кавалеристы, собирались бросить свои легкие тела в велосипедные седла.
— Как живете, ребята?
— Каникулы! — прокричал один из них, и все, обгоняя друг друга, устремились к станичной площади…
…Ранним утром мы снова были у Шолохова. Он встретил нас в легкой блузе защитного цвета, поверх которой был надет легкий пиджак.
На выезде из станицы, там, где лежали горкой трубы, Шолохов сказал:
— Вот из этого родника пьет вся станица… Чистейшая вода… Не было бы его, пришлось бы брать воду из Дона, а это значит — строить очистные сооружения… Большие затраты… Выручает родник.
Мы ехали узкой проселочной дорогой, с одной стороны которой густились посадки, а с другой — расстилалось пестрое разнотравье, желтые, алые, голубые и синие цветы.
— Бывают такие годы, — проговорил задумчиво Шолохов. — Пятнадцать лет словно прячутся в земле цветы, а потом вымахает столько их, что и названий всех не знаешь… Какое-то биологическое чудо. Это, — сказал он, указав на чубуки, качающиеся под ветром темно-багряных, с малиновым отливом цветов, — татарник… О нем писал Толстой…
Машина подъехала к крутому, высокому берегу. Здесь Дон делал поворот. На другой стороне зеленел густой, отсюда, сверху, казавшийся малорослым лесок. Налево, под яром, желтел песчаный берег, а направо уходил в туманную роздымь берег, поросший деревьями. Вдали виднелись хаты Лебяжьего хутора… Шолохов подошел к самому обрыву и остановился. Взгляд его был задумчив, даже словно бы рассеян.
— Больше всего люблю я верховья Дона… Где еще такие места найдешь? — сказал он глуховатым голосом. — Нет-нет да и натолкнешься еще на диковатую местность… В низовьях такое не встретишь. — Он стоял на высоком берегу, в этом озаренном солнцем последних майских дней мире, словно бы ушедший в ту далекую, уже очень далекую пору, когда вот здесь, в этих местах, среди балок и яров, рождался «Тихий Дон», а еще до этого овеянные романтикой гражданской войны первые его рассказы, которые и сейчас, через полстолетия, так же волнуют нас накалом острой классовой борьбы, огненной лавой разлившейся здесь, в донских степях. И снова мысли уносились к страницам «Тихого Дона»… Может быть, в такое утро родились эти пронзительные, полные силы жизни строки четвертой книги:
«Туманным утром Аксинья впервые после выздоровления вышла на крыльцо и долго стояла, опьяненная бражной сладостью свежего весеннего воздуха. Преодолевая тошноту и головокружение, она дошла до колодца в саду, поставила ведро, присела на колодезный сруб.
Иным, чудесно обновленным и обольстительным, предстал перед нею мир. Блестящими глазами она взволнованно смотрела вокруг, по-детски перебирая складки платья. Повитая туманом даль, затопленные талой водой яблони в саду, мокрая огорожа и дорога за нею с глубоко промытыми прошлогодними колеями — все казалось ей невиданно красивым, все цвело густыми и нежными красками, будто осиянное солнцем.
Проглянувший сквозь туман клочок чистого неба ослепил ее холодной синевой; запах прелой соломы и оттаявшего чернозема был так знаком и приятен, что Аксинья глубоко вздохнула и улыбнулась краешками губ; незамысловатая песенка жаворонка, донесшаяся откуда-то из туманной степи, разбудила в ней неосознанную грусть. Это она — услышанная на чужбине песенка — заставила учащенно забиться Аксиньино сердце и выжала из глаз две скупых слезинки…»
Покачивали головами махровые татарники и еще какие-то неизвестные цветы. В небе проплывали легкие белые облака, звонко пели птицы. Весь мир был пронизан солнцем, запахом трав и недавних дождей и еще чем-то таким, чему нет названия, но от чего человек чувствует себя сильным и счастливым.
— Когда-то я здесь ловил стерлядь… В ту пору она еще водилась здесь, — сказал Михаил Александрович, словно возвращаясь на землю. — Ну что, поехали дальше?
Минуя хаты Лебяжьего хутора, подъехали мы к пологому в этом месте берегу Дона.
Недалеко от берега в черной просмоленной лодке виднелась фигура рыбака.
— Клюет? — крикнул рыбаку Булавин.
— Не больно клюет, — раздался ответ с лодки.
Узенькой тропкой с бугра к Дону спускалась девушка в синем плащике. Девушка была в очках и оттого казалась очень серьезной. Она подошла к воде, сбросила туфельки и побежала босиком по воде вдоль берега…
— Может, к посевам поедем? — спросил Булавин.
— Поедем, — согласился Шолохов.
Возле ржи машина остановилась. Булавин и Шолохов на ощупь пробовали колосья.
— Сырая еще, — сказал Булавин. — Урожай будет средний.
— По такому году для нас и средний будет хорошим, — заметил Шолохов. — Снега мало было этой зимой. Снег в дефиците оказался.
Пора было возвращаться в станицу. Мы ехали вдоль березовой лесополосы.
— Заяц! — вдруг крикнул шофер.
И в самом деле: по узкой дорожке навстречу машине мчался заяц. Шофер дал резкий сигнал. Заяц остановился, подпрыгнул, а затем как подстреленный кинулся в посадку.
— Знают косые, где спасаться, — улыбнулся Михаил Александрович.
Машина резво шла к станице. Где-то уже возле окраины Вешенской массивный каток трамбовал неширокую насыпь.
— Это к хутору Андроповскому дорогу тянут, — сказал Шолохов.
И я вспомнил: в тот самый первый довоенный приезд в Вешенскую я побывал и на этом хуторе специально для того, чтобы повидать одного старого казака, про которого говорили, что именно с него написан Шолоховым дед Щукарь. Я встретился с дедом. Он с полной уверенностью говорил, что это так и есть, и даже показывал мне едва видный шрам на верхней губе, как свидетельство того, что его действительно кто-то зацепил на рыбалке крючком, после чего за ним и утвердилась кличка дед Щукарь. Для того, чтобы продемонстрировать свою резвость, он даже пробежал тогда, к моему удивлению, метров пятьдесят. Это он сделал уже для того, чтобы у меня не оставалось ни малейшего сомнения в том, что Щукарь, безусловно, написан с него.
Все это я и рассказал Михаилу Александровичу здесь же в машине.
Шолохов улыбнулся:
— Тут многие деды считали себя Щукарями. Но у того, Ивана Тимофеевича Воробьева, есть и другая особенность… Когда здесь, у Дона, в сорок втором году стоял Фронт, он подносил снаряды нашим артиллеристам, был награжден боевой медалью и очень этим гордился.
Мы подъехали к зданию Вешенского райкома партии, Булавин ушел в райком, а мы остались на улице с Михаилом Александровичем. Вскоре Булавин вернулся.
— Самолет из Ростова пришел.
— Ну что же, привет друзьям. Приезжай еще… — сказал Шолохов.
И в этот момент к Михаилу Александровичу подошли школьники младших классов. В белых рубашках и красных галстуках, они были даже чуть торжественны. Пионеры как-то сразу окружили Шолохова, и один из них, видимо, самый смелый, обратился к нему:
— Михаил Александрович, сколько вы книг написали?
Шолохов улыбнулся и потрепал мальчику его льняной чуб.
А через полчаса снова в «голубой стрекозе» мы взяли курс на Ростов. Шли мы низко, на стометровой высоте, минуя полосы дождя и солнца. Под нами неторопливо проплывали хутора и поселки. Вынесенные в поле пасеки. Лесополосы, животноводческие фермы. Узкие ленты сверкающих серебром речек… Но перед глазами на крутом берегу Дона у Лебяжьего яра все у меня был Михаил Александрович Шолохов, человек и писатель, властной силой своего таланта ставший гордостью XX века, совестью и честью всех светлых сил человечества.
ПОРА СЕНОКОСА
Вот и снова пришла летняя пора, пора налива хлебов, пора сенокоса. Еще в феврале, когда мы вместе с Анатолием Калининым по приглашению Шолоховых были в кругу их семьи и старых, добрых друзей на золотой свадьбе Марии Петровны и Михаила Александровича, Шолохов сказал нам: «Приезжайте, как будет вам удобно».
Немного отодвинулась в этом году поездка в Вешенскую: Михаил Александрович с семьей выезжал в Швецию и Финляндию, да и у нас были свои неотложные дела. Как будто поездка в Вешенскую должна была быть обычной, как и в прошлые лета, но в то же время и необычной. 24 мая Михаилу Александровичу исполнилось 69 лет, и уже меньше чем через год мы все отпразднуем его семидесятилетие. Шолохов очень не любит всяческие пышные и громкие эпитеты, усматривая в них какую-то нескромность по отношению к нему. Однажды, когда за столом кто-то произнес слово «великий», он поморщился и все же, чтобы по вечной своей тактичности не обидеть говорившего, пошутил: «Ну, снизьте немного… На выдающегося я еще могу согласиться…» Представляю, как будет трудно тем, кому предстоит писать статьи в газеты и журналы к 70-летию Михаила Александровича!