Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 16)
…Из Ростова я позвонил в Вешенскую. К телефону подошел Шолохов.
— Мы собираемся с Калининым, Михаил Александрович…
— Давайте… Как закончишь свои дела, приезжайте.
— Надо посоветоваться о художнике и о других вопросах по собранию сочинений.
— Приедешь — обо всем договоримся.
Калинин не смог выехать из своего хутора Пухляковского тотчас же, у него были ранее назначенные встречи с читателями. Я воспользовался этой возможностью и отправился в город Цимлянск. Трудно привыкнуть к новому названию Цимлы, станицы Цимлянской, в которой я бывал много раз и до войны и после нее. Поехал в Цимлу и не пожалел — встретился со старыми друзьями, а главное — снова увидел Цимлянское море, виноградники и сады… В колхозе имени Ленина снова побывал в животноводческой бригаде Клары Федоровны Ковалевой. Вместе с председателем колхоза Валентином Ковериным полюбовался нынешним механизированным сенокосом. Все другое сейчас. Никто косами для всего хозяйства сено не убирает, не хватит рук в колхозе. «Коси, коса, пока роса» — только в песнях да стихах, но трава, люцерна та же. Тот же дурманный, медовый запах, та же непередаваемая стойкая свежесть кружит голову… В эти дни перепадали дожди. А когда возвращались мы в Ростов, то видели вдоль дороги примятые ветром и даже прибитые градом густо-зеленые всходы.
Анатолий Калинин предпочел отправиться из Пухляковки в Вешенскую автомашиной, а мы с Николаем Козловским, чтобы сократить время (все же от Ростова до Вешенской более 400 километров), решили вверить свои бренные тела и беспокойные души «малой» авиации. В восемь утра мы были на Ростовском аэродроме. Нас ожидала грациозная желтокрылая чешская «Морава». Возле нее стоял летчик Борис Дубинский. Есть какая-то притягательная сила в авиации и даже в «малой» авиации. И ничто не может эту силу разрушить. В 1972 году, когда мы с Анатолием Калининым уже подлетали к Вешенской, из-за сильного ветра нас вернули в Миллерово; пришлось этот путь покрывать на машине. В прошлом году, когда мы с Козловским возвращались из Вешенской, сильный ветер буйствовал уже в Ростове — наш сверхлегкий самолет посадили на полевом аэродромике станицы Старочеркасской. Там мы и сидели, пока пролетавший более прочный самолет, идущий с севера области, не приземлился на мгновение, чтобы захватить и нас, грешных.
Теперь мы летели роскошно. Высота — 300 метров. Скорость — 260—300 километров. Легкая облачность, от которой кажется, что солнце все время в прищуре. Внизу виднеются облака и овраги. Озерца. Изумрудные ковры всходов. Все пережившие лесополосы. Катера на Северском Донце… Можно задохнуться от наслаждения. И вдруг летчик, повернувшись вполоборота, говорит:
— Базки не принимают… Сильный боковой ветер.
— Какой ветер? При чем здесь ветер?!
— Предлагают вернуться в Ростов или сесть в Миллерове.
— Мы не можем вернуться в Ростов, — в полном отчаянии хриплю я. — Лучше сесть в Миллерове…
— Летите до Вешенской, — кричит Козловский летчику, — сделаете два круга, я сниму дом Шолохова, и вернемся в Миллерово.
Дубинский согласно кивает головой, и мы летим. Летим к Вешенской… И вот уже виден элеватор в Базках. Летчик делает круг над станицей и вдруг говорит:
— Дали посадку. Что делать?
— На посадку идите, на посадку! Потом сниму, — радостно кричит Козловский.
На вираже замечаю белую машину, сворачивающую с шоссе к домику Базковского аэродрома. Выпрыгиваем из кабинки «Моравы» и видим только что подъехавшего Анатолия Калинина, секретаря Вешенского райкома партии Николая Александровича Булавина и художника Бориса Щербакова с женой. Щербаков здесь уже вторично. Был прошлой осенью и вот снова в Вешках. Пишет шолоховские места.
— Смотри, как синхронно встретились, — говорит Калинин, — я выехал на всякий случай из Пухляковки в пять утра.
В этом составе через некоторое время мы и оказываемся в доме у Михаила Александровича. Первое, что радует, — Шолохов хорошо выглядит, в отличном настроении. Мария Петровна приглашает к столу. Хозяин дома шутит:
— Не за столом будь сказано, а что у вас на первое? Приезжал к нам Сергей Бондарчук со своими актерами, Юрий Никулин только сел за стол и произнес это. Веселый человек… Сначала закусите, а потом поговорим.
— Да мы только от стола… Булавин может подтвердить, — говорит Калинин.
— Подтверждаю.
— Сиди в гостях — распоряжайся дома… Закусывай, Толя. Главное, в чем наша задача? Проявить характер. Знавал я одного человека. Сильный был человек и видом большой, а жена такая смирненькая, маленькая… Сидят как-то за столом. Ну, не без этого… Жена на него смотрит, молчит, но видит он — про себя считает. Тогда он налил ей рюмку, говорит: «Пый». — «Не хочу». — «Пый, говорю!» Выпила. Всем легче стало… Я ведь знаю, Борис Валентинович, что вы работаете здесь, — неожиданно обратился Шолохов к Щербакову. — Как вам тут?
— Очень хорошо, Михаил Александрович.
— Главное, чтоб пришлось по душе. Художников здесь до вас еще не бывало.
— Михаил Александрович, мы смотрели, — сказал Калинин, — это очень впечатляет.
Шолохов кивнул:
— С удовольствием посмотрю.
Меня беспокоил один вопрос: уже сейчас начинаем готовить приложение к журналу «Огонек», приуроченное выходом к семидесятилетию Михаила Александровича собрание его сочинений. Мы привыкли советоваться с Шолоховым. И сейчас прилетели для того, чтобы окончательно все согласовать.
— Михаил Александрович, кому поручим иллюстрации к собранию сочинений? Рисунки должны быть очень хорошими. Мы перебирали разных художников… Даже вспомнили Королькова. Он перед войной иллюстрировал «Тихий Дон»…
— Что ж, Корольков был неплохой художник, — говорит Шолохов. — Дай-ка, Маша, это издание.
Мария Петровна приносит объемистую книгу, выпущенную издательством «Художественная литература» в 1941 году. В этот фолиант вместились все четыре книги романа. Мы знали, что когда-то Михаилу Александровичу нравились иллюстрации тогда еще молодого ростовского рисовальщика. Сейчас в глазах Шолохова было раздумье. Полистав книгу, он открыл страницу с рисунком, где Мелехов на коне занес шашку над австрийцем. Затем перелистал еще книгу и открыл на странице, где был изображен вернувшийся после госпиталя Мелехов. Широко расставив ноги, стоял Мелехов перед крыльцом дома Листницких. Ничего не скажешь, все нарисовано картинно и броско. Пожалуй, даже слишком картинно. Мы эти рисунки хорошо помнили. Михаил Александрович отложил книгу.
— Сколько писем я получил из-за одной неточности художника. Он не изобразил скошевку, что пропущена под пузом коня к седлу. Писали читатели: не знает художник, что рисует. Если без скошевки — от первого удара пикой казак с седла вылетит.
— Он коней хорошо писал.
— Коней — да… Коней хорошо… А вот женщин похуже. — Шолохов перелистал книгу и остановился на рисунке, где у изгороди Аксинья разговаривает с Григорием. Как бы новыми глазами взглянули мы на эти рисунки. Действительно, обаяние, извечное колдовское обаяние Аксиньи тут трудно было заметить.
— Женщины должны быть покрасивее… Не надо их огрублять. У нас какие они… — Шолохов улыбнулся. — Ехал я с дружком одним. Я за рулем, он рядом. В поле казачек встретили. Одна из них — только глаза видны, лицо от загара закрыто. Одни глаза… Остановились. Пошел дружок к казачкам. Я сижу. Смотрю ему вслед. Поговорил он с ней. Идет обратно. «Ну, что?» Махнул дружок рукой. «Едем дальше… Не вырвешься потом». Одни глаза видел… Коней Корольков знал. Он родней крупному донскому конезаводчику доводился. — Михаил Александрович помолчал. — В рисунках должно быть все ясно. Возьмите фадеевский «Разгром». Великолепная книга… Где-то люди воюют… Что-то делают — все видишь. Все понимаешь. Одно с другим не смешаешь… Тонкость для художника необходима. Во время вручения Нобелевской премии был я в Швеции на одном трогательном празднике. Королевой красоты была избрана обыкновенная девушка, дочь рыбака… Нет, нельзя красоту огрублять. Пусть иллюстрирует тот, кто людей привлекательными умеет делать. — Шолохов отодвинул книгу.
— Михаил Александрович, рисунки — это видно… А как переводы ваших книг на другие языки оценить?
Шолохов пожал плечами.
— Как их все проверишь? Вопрос сложный. Тут по-разному бывает. Какой хороший поэт Твардовский… А за рубежом его почти не знают. Не понимают, наверно, переводчики. Переводят некоторых модных… Быть хорошим переводчиком — это большое искусство. — Шолохов усмехнулся. — У меня в Скандинавии был толмачом один студент-датчанин. Как перевести «кирпич», не знает. «Черепицу» — не знает… Даже «бумагу» не знает. Да и где ему, бедняге, знать, когда времени у него нет. Приходит утром, стонет. Я спрашиваю: «Что?» — «Ноги болят». Обут в горные альпийские ботинки… «Почему болят?» — «Игра у нас такая: сидим за столом, пиво пьем, а под столом лупим друг друга ногами». Задрал штанину — вся нога синяя. Где ж ему знать язык? Шекспир — сугубо английский писатель… А как его у нас знают! А почему? Переводчики были отличные. Это большое искусство — перевод.
— Михаил Александрович, но с переводами некоторые издатели тоже штучки выбрасывают. Как было в Англии с «Тихим Доном», а во Франции в свое, правда, время с «Поднятой целиной»? Не такое уж безобидное дело — перевод.
— Конечно, есть и фальсификаторы… Раз существует политика — должны быть и фальсификаторы. В книге Константина Приймы[1] подробно исследован этот вопрос. Серьезная работа нашего земляка… Пришло недавно письмо из ГДР. Жалуются издатели: не хватает «Тихого Дона». Сообщают, издали один миллион четыреста тысяч… Частично и на Западную Германию… Что я им могу ответить? Что не по адресу письмо? Или что рост самосознания? Но это ж друзья пишут. Шутить мы вот тут за столом можем. Но если серьезно — действительно рост самосознания. Это всюду. Но, по-моему, особенно у нас. Как депутат, я получаю много писем… — Шолохов поднялся и пошел в соседнюю комнату. Вернулся, держа в руке конверт. — Прочти, Толя, это письмо из Азова, — обратился он к Калинину.