Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 13)
— Но мы, кажется, ничего, справились? — обратился Михаил Александрович к секретарю Вешенского райкома партии Николаю Александровичу Булавину.
— Да, справились, все, что следовало, пересеяли, — ответил, скорее, для нас, чем для Шолохова, Булавин.
— Думаем, что и урожай будет приличный? — все так же, обращаясь к Булавину, чуть требовательно спросил Шолохов.
— Надеемся, — ответил Булавин. — Метеорологи дождик обещают.
— Дожди должны пройти… Погода наступила теплая, — сказал секретарь Ростовского обкома партии Михаил Ефимович Тесля.
— Ну, если секретарь обкома по идеологии обещает, дожди должны быть обязательно, — сказал, улыбаясь, Шолохов.
— Михаил Александрович, — спросил я, — какое впечатление от статьи английского писателя Джека Линдсея, которую мы печатали в «Огоньке»?
— Да ничего… Только, по-моему, он перехвалил автора.
— Мы ему не подсказывали, что писать.
— И за то спасибо… А почему это вы решили опубликовать эту статью?
— Редакция «Огонька» готовит для выпуска в издательстве «Правда» к пятидесятилетию вашей литературной деятельности сборник, в котором будут выступать и наши советские и многие зарубежные писатели. Джек Линдсей откликнулся на нашу просьбу. Нам показалась его статья очень интересной, вот мы и решили познакомить читателей с тем, что думает о вашем творчестве один из видных английских писателей… Сейчас мы получаем и другие статьи…
— Да, это верно… В сентябре двадцать третьего года я впервые напечатал в Москве свои рассказы…
— Вам было тогда всего восемнадцать лет?
— Было и восемнадцать, — еще раз улыбнулся Шолохов.
— Михаил Александрович, — сказал Тесля, — книга Константина Приймы «Тихий Дон» сражается» на днях выходит в Ростовском издательстве.
— Прийма написал серьезную книгу, — заметил Анатолий Калинин. — Читатели получат большой материал об истории изданий «Тихого Дона» за рубежом…
За окном садилось солнце. Наш фотокорреспондент Николай Козловский нервно поглядывал то на окрашенные багряным цветом окна, то на сидящих за столом.
— Пойдемте на воздух, — взмолился он. — А то будет темно, ничего не сниму.
Мы вышли во двор. От Дона тянуло сырым ветерком. Михаил Александрович направился к скамейке, стоящей над обрывом, спускавшимся к реке. За Доном в розовато-голубой дымке протянулись кусты краснотала. Где-то слышалась протяжная песня, Шолохов прислушался.
— Хорошо поют станичники, — сказал он.
Мы уже знали о том, что Михаил Александрович недавно был на выступлении Донского ансамбля песни и пляски. Поддержал ансамбль добрым словом, одновременно посоветовал не забывать старые донские песни, а потом вместе с Марией Петровной спел одну из казачьих песен.
Мы спросили у Михаила Александровича о его ближайших планах.
— О литературе мы поговорим завтра с утра, — ответил он.
— А нелитературные планы?
— Гости должны быть у меня из Казахстана… Я почти каждый год наезжаю к ним и поработать в тишине и поохотиться… А этим летом у себя казахов принимать буду… Из Грузии собираются приехать к осени…
— Михаил Александрович, — сказал Тесля, — вы старый друг рабочих «Ростсельмаша». Они в этом году начинают выпускать новый комбайн «Нива». Ростсельмашевцы ожидают вас у себя на заводе.
— Ну, почему же меня одного? Вот с Анатолием Калининым, пожалуйста… С другими писателями…
— И текстильщики в городе Шахты ждут вас… К строительству комбината вы имели прямое отношение… Все знают, что вы ставили вопрос перед правительством о строительстве текстильного комбината. Комбинат начал работать — текстильщики ожидают вас в гости.
— Хорошо, подумаем… Подумаем… Может, они ко мне приедут… — сказал Шолохов.
Солнце уже закатилось за крыши домов, стало совсем прохладно.
— Ужинать будем? — спросил Михаил Александрович.
— Да что вы, после такого обеда!!!
— Ну, хорошо, отдыхайте с дороги… Она у вас сегодня была нелегкой, а завтра в восемь утра встретимся.
…Яркое апрельское утро ослепило окна нашего номера. Я открыл окно. Прямо перед гостиницей виден был Дон и переправа. К причалу неторопливо подходил паром. Когда-то, побывав впервые, за несколько лет до войны, у Михаила Шолохова, я написал стихи «В станице Вешенской». Начинались они так:
И сейчас к берегу подходил паром, но только сплошь забитый грузовыми и легковыми автомашинами. Утром и вся станица с ее новыми зданиями и какой-то новой строгой простотой выглядела удивительно пригоже и чисто. Как и накануне, на пороге нас встретил Михаил Александрович.
— Ну, к столу… Попьем чаю и уединимся.
Вскоре мы перешли в кабинет. На столе лежали горкой письма. Рядом сними — недавно вышедшая поэма Феликса Чуева, посвященная Юрию Гагарину.
— Располагайтесь, — сказал Михаил Александрович.
Он вышел и вернулся с большой папкой.
— Это записи недавно умершего Михаила Федоровича Лукина.
Мы знали о том, что Шолохов встречался не раз с Лукиным. Судьба этого генерала оказалась очень нелегкой. Осенью сорок первого года он командовал на Западном фронте 19-й армией… В октябре в районе Вязьмы армия попала в окружение. Лукин был тяжело ранен. В бессознательном состоянии был взят в плен. Всю войну находился в немецких лагерях. Вел себя очень мужественно. Плюнул в физиономию предателя Власова, предлагавшего Лукину изменить Родине. Затем после победы в числе других вернулся в Москву и работал преподавателем в одной из военных академий.
Несколько лет назад в Ростове генерал Лукин встретился с Михаилом Александровичем. Беседы их продолжались не один день.
Теперь его записки, перепечатанные и аккуратно подобранные лист за листом, Шолохов держал в руках и глуховатым голосом, неторопливо выбирая нужные места, читал нам с Калининым.
— Вот трагическая судьба честного генерала, — сказал Шолохов, оторвавшись от записей. — Не так все просто было на войне, как некоторым кажется. Лукин рассказывал здесь о том, что уже самые первые дни войны показали, учения в мирных, довоенных условиях далеко не соответствовали тому, что поднесла война. И не все и не каждый вели себя одинаково.
— Недавно я читал статью одного из наших критиков, — сказал Калинин. — В этой статье утверждалось, что война сглаживает, делает похожими одного на другого людей, стирает их индивидуальности, унифицирует характеры…
— Как же так стирает? — Шолохов словно бы продолжал свою собственную мысль. — Каски действительно одинаковые, но под касками люди разные, непохожие друг на друга… Да и как можно сгладить характеры? Жизнь человеческая часто складывается драматично, а порой даже трагически… Вот Лукин, как он описывает свое возвращение из плена? Попробуйте сгладить его трагедию… У некоторых товарищей создается неправильное представление о писательском труде… Хотят, чтобы герои были описаны, словно бы они все время находятся на марше, навытяжку стоят перед писательским взором… Конечно, и Лукин мог бы покинуть армию, но не захотел… Совесть не позволила… Уже в плену ему показывали окровавленный партбилет одного из генералов… Он погиб, пытаясь выйти из окружения… Война — это всегда трагедия для народа, а тем более для отдельных людей… Люди обретают себя в подвигах, но подвиги эти бывают разные… Такие, как Лукин, обретают себя как личности и в трагических обстоятельствах… О войне нельзя писать походя. Слишком это все ответственно.
Шолохов говорил, а я вспоминал осень 1941 года. В ту пору я находился в одном из московских госпиталей. Помнится, ко мне приезжали мои друзья, с которыми мы вместе служили в газете 19-й армии «К победе». Они рассказывали о приезде в нашу редакцию Михаила Шолохова, Александра Фадеева и Евгения Петрова. Они в подробностях передавали долгие беседы с нашими армейскими журналистами, среди которых было и несколько ростовских писателей. Таким образом, Михаил Александрович хорошо знал обстановку, сложившуюся осенью 1941 года на Западном фронте.
— Все время думаю, как воссоздать правду о том, что было. Это не так бывает просто, да и не всем хочется иногда читать эту правду… Но хочется читать правду, а неправду писать не хочется… Да и не имеем мы на это права, — говорил Шолохов. — Особенно осторожно надо обращаться с теми, кого называешь собственными именами. Не надо показывать, что если ты писатель, то тебе можно все и выдумывать и преувеличивать, пренебрегая исторической правдой, возвеличивать одних за счет преуменьшения и даже уничижения других… А совсем рядом находясь с событиями, мы, к сожалению, иногда и делаем такие ошибки… Вспомните, через сколько лет Толстой приступил к «Войне и миру»?
…И опять вспомнились слова Александра Александровича Фадеева, сказанные мне летом 1953 года: «Некоторые мои друзья сочувствовали мне за критические замечания, сделанные в мой адрес по «Молодой гвардии». Конечно, мне было не очень приятно все читать… Но теперь, когда прошло время, я узнал новые, дополнительные факты, в частности о том, что в Краснодоне, кроме молодогвардейцев, была еще и подпольная партийная организация. Получается так, что я должен благодарить за эти критические замечания».