Анатолий Смоленский – Брачный авантюрист наоборот, или Дон Жуан поневоле (страница 3)
Что же, оказавшись нечаянно на острове одиночества, лишённом экзотической растительности, словно на дрейфующей, не подогреваемой льдине, окружённый унылой монотонностью дней, сиротливой изоляцией, начинаешь принимать эту данность, и обживаться потихоньку в поисках зацепок для осмысленного существования. Но на первых порах, да и в дальнейшем, преследуют миражи прошлого, такого близкого, продуманного, надежного, что не верится в то, что всё миновало безвозвратно. Кажется, пошутили и довольно! От смеха скулы сводит, хватит! Потом лицо невольно вытягивается, как у потерянного Пьеро, а в груди зарождается глухой вой, готовый вырваться наружу от жгучей несправедливости, слезные мешочки наполнены горькой жидкостью, но держишься изо всех сил, хотя носовые пазухи все же повлажнели и не хватает носового платочка что бы унять просочившуюся влагу. Мысли вскипают, путаются и переходят в кричащий речитатив.
- Ах так? ты пренебрёг мной -
Верно, ради той другой,
Что была когда-то с тобой ...
Но я не стану тосковать бесконечно,
Не буду рыдать и стенать вечно.
Найду себе другого —
Моложе, умнее, богаче, -
И построю иную жизнь,
Наполненную светом и удачей.
Пусть всё будет так как будет, -
А новое счастье словно весенний рассвет
Вскоре придет и тихо меня разбудит.
- Будто кто-то там, наверху,
За нас всё решит и рассудит . . .
Вижу: тебя сегодня манит ветер
Свободного раздолья -
Зовёт вновь насытиться любви,
Натешиться восторга.
Увы, женские мысли схожи:
Отдать себя подороже.
Меняешь одного на другого,
Оправдания бросаешь поспешно, убого.
Лёгок век мечтаний, но не все сбываются желанья.
С опозданием приходит осознание,
Простое — куда честнее и приятнее.
Прежде чем ты всё сумеешь понять,
Всю землю окутает непроглядный мрак.
Я выстою, переживу этот пустяк,
А на твоём месте вырастет новый ветвистый злак.
Долгое время я изводил себя одними и теми же терзаниями. Перед глазами стоял её образ, запечатлённый в лучшие наши времена, а на ум приходили диалоги с нею, переходившие в навязчивый, безумный стих, будто его услышат, и он сможет что-то изменить.
Я всё глубже закапывался в наше светлое прошлое, словно меня затягивает в тину бездна болотная. Незаметно ко мне подкрались беспросветная хандра и депрессия, они остужали душу, вытягивали жизнь, оставляя пустую оболочку. К переживаниям добавилась болезнь, и я временно оказался прикован к постели. И, поскольку был в своём моральном состоянии совсем один, я подошёл к самому краю, за которым брезжил зловещий свет безумия и не возврат к самому себе. Я кричал от бессилия в подушку, что бы перепуганные соседи не вызвали участкового, колотил кулаками куда придётся, не ощущая боли и получал от бешенства некоторое облегчение. Бомбардировал её СМС-ками, приводя в ужас, и неудовольствие, возникшей со мною проблемой. Она, беззаботная, была уверенна в моей паранойе и эту весть, словно дурную молву, распространяла среди своих и моих родственников, тем самым пытаясь успокоить себя и свою совесть. Она с лёгкостью забыла нашу пятилетнюю жизнь — словно страницу перевернула, как пройденный этап. Скорее всего, этому уже предшествовала подготовленная посадка. Она, воплощая свою многозадачность, всегда просчитывала запасные варианты. Рядом, как-то быстро, словно ожидая отмашки, появился весёлый парень: он блистал перед нею своей неординарной значимостью, манил большими возможностями и баснословным материальным достатком. Бенефисели две недели без условного конфетно-букетного периода. А зачем он нужен, если всё складывается так успешно, и жениться, вроде как, предлагают, но потом. Вот беда, только, отправляют в длительную командировку. Но затем всё будет, и жизнь станет прекрасна.
Головка вскружилась от таких внезапно свалившихся возможностей. Счастье алело как солнце в зените в середине лета, оно, казалось, неизбежным и всеохватывающим. Барышня здорово изменилась. Хотя, парень канул в длительную командировку, но у неё долго оставалась уверенность в оставленных чётких обещаниях. Её вид и поведение поменялись: самоуверенность изменила её черты, непогрешимая вера в безбедную жизнь, которая вот, вот наступит окрыляла, и позволяла на всех смотреть с легкой надменностью и даже великодушно снисходить до гуманитарной помощи так низко упавшему бывшему мужу. Всё это только утверждало её в своём величии и приобретённой значимости. Надо только немного подождать, дождаться и обещанное благополучное счастье нахлынет как мощный поток лазурной волны и унесёт в волшебную страну, где нет места для забот, но есть готовые просторные замки и всевозможные наслаждения.
Я всё это видел, и понимал призрачность надежд, которые охватили всё её существо, в одночасье, изменив личность, и выбросив из памяти всё то, чем раньше жила и некогда благоденствовала, радовалась, строила планы. Всё стерлось из памяти, как только разместились в сознании лучшие варианты существования. Светлые мечты подкреплялись редкими звонками парня, не оставлявшего без присмотра тётку, которая на всё согласна. А вдруг пригодится ещё раз заехать и повеселиться. В каждой из них доверчивых, есть своя изюминка и такая всеядность создаёт наполненность жизни мужика, гуляющего по жизни. То, что он ломает и калечит чьи-то судьбы, - не в счет, это все розовые слюни, переживут и, возможно, будет польза, станут менее глупыми, каковыми они являются, даже если обременены научной степенью.
Мне всё это было предельно ясно, как наблюдающему издалека. Но, если не лукавить, сам ход таких мыслей, обличающих легкомыслие противника, был мне на руку. В этом случае его поползновения можно развенчать - и ликвидировать его как соперника словно приблудную тень. Очень нелегко было добиться с нею встреч, но мы периодически сходились, благодаря моей настойчивости, и прогуливались ограниченное ею время. И тогда я не жалел аргументов чтобы показать в истинном свете на чем держатся их отношения. Но каждый раз, пытливо всматриваясь в выражение её глаз, я видел холод и нетерпение всего облика, пережидающего мою неуместную и, по её мнению, ошибочную риторику. Меня это не останавливало, и я вытягивал из неё подробности их бесед и его обещаний. Кое-что мне выдавали с гордым, уверенным видом, не допускающим сомнения в правдивости его заверений. Однако мне виделась вся нелепость и несостоятельность вранья «настоящего полковника», сулившего жениться после короткого знакомства, увезти в Китайскую командировку и устроить там на дипломатическую работу. Наглое, бесстыдное враньё! Для меня это было очевидно хотя бы потому, что в консульство случайных людей не принимают. Но мои аргументы её не настораживали и не позволяли усомниться в честности «рыцаря».
В своём пустом доме я продолжал с нею молчаливый диалог. Мои мысли непрерывно вертелись в воспалённой голове, её образ присутствовал рядом, и следовал за мною, не покидая ни на минуту. Я убедительно обосновывал нелепость нашего разрыва, и необходимость воссоединения вновь нашей маленькой семьи, не случайность нашего знакомства, сродство и притяжение душ, нужность друг другу. Так я изводил себя день за днём, складывающиеся в долгие недели, месяцы одиночества и непонимания, без надежды быть услышанным. Изредка мы встречались для пробежек в лесу. Я старался брать себя в руки и не повторять одно и то же, хотя каждый раз голова вспухала от готовых вырваться наружу переизбытка чувств и приготовленных объяснений. Пытался улыбаться, будто ничего не происходит у меня внутри, разговаривать на отвлечённые темы или поддерживать её бесконечные мысли вслух о внуках, дочери или осложнениях на работе в университете. Это был основной круг её интересов, и мне оставалось быть участливым в каждой его мелочи и не мелочи – где-то поддержать, где-то посочувствовать. Её мир становился моим миром в моменты счастливых для меня встреч. Иного я не мыслил и желал только полного с нею слияния, и благоговел, находясь с нею рядом. В эти моменты моя жизнь была настоящей, ведь она наполнена её присутствием, голосом, произносящим любое слово, с радостью ловил каждую эмоцию. Но, чаще всего, видел потухший взгляд, отстраненность её сущности от меня, как будто меня рядом не существовало. Казалось, ей надо было выговориться, надышаться лесным воздухом, потренировать мышцы, растянуться, делая различные упражнения. А я был необязательным приложением, следующим, по соседству рядом с нею, не многим отличающимся от приблудной собаки, или слуги, который всё стерпит, и когда станет не нужным, послушно отойдет в сторону до того момента как снова понадобится для чего-нибудь необязательного, но попутно полезного для неё.
Это положение было чуждо и унизительно для меня, но я ловил каждый момент, чтобы оказаться подле неё, не имея права высказать того, что так желал, тем более обнять и ощутить в прикосновении тепло её родного тела, притягивающего меня сумасшедшим магнетизмом. После таких свиданий, приходя домой в свою квартиру-одиночку, я ходил как сомнамбула из угла в угол, опустошённый и оглушённый отпущенной мне незавидной ролью друга-евнуха. Я понимал, что нужен лишь для того, чтобы заполнить паузу до приезда «нового увлечения», и мне милостиво дозволяли поболтаться рядом как навязчивому элементу, по старой памяти. Я понимал тщетность своих надежд, но надеялся, надеялся, надеялся . . . Хотя каждая встреча приносила только разочарование, поскольку мне не перепадало ни крупицы тепла, искреннего внимания, и понимания того в каком ужасе я живу. Ощущал её отстраненность и отдалённость полёта её мыслей, крутящихся на ушедшей далеко от меня орбите.