Анатолий Смоленский – Брачный авантюрист наоборот, или Дон Жуан поневоле (страница 4)

Побродив машинальным шагом по своей квартире, я садился на скамеечку в прихожей и, словно слепец буравил подле себя остекленелыми глазами противоположную стену, отсутствуя везде. В эти моменты сознание уходило в прошлое, извлекая видения былой жизни такой естественной и, на поверку, оказавшейся недооценённой нами. Сюжеты прошлого проносились и кричали, как же я не распознал то, что имел, и неизбежно потерял, не заметил данного мне счастья, не приносил дров для поддержания огня, а предпочитал только сидеть сиднем и греться рядом с ним, пускал всё на самотёк. Сам виноват, виноват, виноват. . .

Меня перестала интересовать окружающая жизнь - она казалась мне чуждой, непонятной, словно пришедшей из какого-то потустороннего мира. Появилось чувство тошноты - на любое её проявление. Что бы я ни видел вокруг, копошащихся людей с их бессмысленным интересом, пустыми действиями, никчемными разговорами... Вид за окном - солнечный или пасмурный - существовал как бездарный рисунок на холсте. Или включённый телевизор, извергающий пошлые заигранные сюжеты — сотни раз перемолотые варианты похожих событий. Он становился переносимым лишь без звука — как немая застывшая картина, подобно моему мозгу, в ступоре, застывшем на одном событии. Хотелось, чтобы все отмерло, исчезло, пропало без следа и прощания... Но в душе, вопреки всему, грезилось: вот-вот услышу её шаги за порогом, голос раскрывающейся двери - и увижу Её, входящую в мой дом, как было когда-то давно. Но вокруг - лишь бесчувственная, враждебная тишина, глухая и беспощадная. Природа вокруг, с её мнимым многообразием, казалась блёклой, незаметной - будто зелени вовсе не существовало. Деревья, травы, небо — все сливалось в единую тусклую палитру, лишённую красок и жизни. Полу ослепшие глаза видели лишь то, что вблизи, - лишь бы не столкнуться с кем-либо ненароком. Появился страх перед выходом на улицу и поездкой на своей машине. Надвигалось ощущение: будто я нахожусь не в своём теле и в чужом, незнакомом мире. Из него хотелось вырваться, только куда и каким способом? Размозжить череп, ставший мне не родным, пустить в него пулю - вырваться из ненужной мне оболочки? Свалиться с седьмого этажа? Это казалось хорошим выходом из мучения, не покидавшего меня ни на одно мгновение. Сделав над собою тягостное усилие, я уходил к друзьям - в надежде уловить и вернуть, хоть какой-то, смысл происходящего. Но и их не понимал: чем они живут, зачем звучат их голоса, почему улыбаются и смеются над какой-то мелочью. Меня по-прежнему тошнило рядом с ними. Я стискивал зубы, пытаясь подавить подступившую тошноту, но она была не в теле, а в самой душе. Они смотрели на меня с иронией, считая моё поведение глупым фиглярством. Я уходил прочь от них и забивался в свою трёхкомнатную, опустевшую клетку, находя успокоение только в коротком сне, дарившим непродолжительное спасение от терзаний. Чтобы забыться на время, всякий раз искал новое место, чтобы навязчивые мысли провалились и не тревожили меня, пусть не продолжительное время. Чаще всего, лучшим местом оказывалась прихожая - на перекрестке всех комнат, где некогда жили близкие мне люди. Здесь в этом гулком коридоре воспоминаний я забывался как алкоголик, едва доползший до родного порога. Краткий сон приносил мне обрывки картин настоящей жизни — яркие, трепетные, почти осязаемые. Но прервавшись, он безжалостно выбрасывал меня обратно - в чуждый мир, холодный, равнодушный, где необходимо было в каждое новое мгновение придумывать, как жить, и на чём основывать её смысл. По вечерам, когда улица погружалась во тьму, меня охватывал непонятный страх, доходящий до леденящего ужаса. Я не понимал, что происходит в эти моменты со мною и чего боялся не отдавал себе отчёта. Охваченный тревогой и страхом, я прижимался мокрой спиной к стене, не мог пошевелиться от животного панического трепета. По стенке пробирался к телефону и торопливо кому-нибудь звонил. Человеческий голос приносил мне успокоение и паническое смятение постепенно отпускало.

Надо было есть - чтобы ребра не выпирали так заметно и чрезмерно не осунулось лицо. Спасением становилось кафе: чужие люди, пришедшие в него утолить голод создавали иллюзию общности и увлекали в пищевой процесс. Здесь, в обществе посторонних людей, с аппетитом поедавших свои порции, я обманывал свою тошноту и представлялась возможность, впихнуть в себя содержимое тарелок, отобранных в большом ассортименте, чтобы питать оболочку в то время пока она мне не враждебна, но худоба не отступала. Наверное, съестное проходило транзитом, не принятое моим туловищем.

В один из таких моментов, когда я приближался к точке невозврата, я позвонил Ей. Она почувствовала неладное со мною и удивила меня своим скорым визитом. В момент нашей встречи она всё же осознала весь трагизм перемен, происшедших со мною, однако на её лице отразилась только неприязнь из-за возможной помехи своему спокойствию.

- Почему ты так распустился и раскис? - в её голосе звучало смешение: участия, пренебрежения и досады, возникшие от свалившихся на неё дополнительных хлопот со мною - Соберись, займись делом, начни жить полнокровной жизнью! - слова прозвучали как приказ, холодный, отстранённый.

- Ты считаешь это возможным, когда в этом нет никакого смысла, ни малейшей зацепки, ни крупицы надежды? - вырвалось и прозвучало из глубины моей оболочки, будто перед прыжком в бездну - Но, может быть ты мне подашь надежду, или объяснишь для чего эта «полнокровная жизнь»? Ты же со мною не хочешь жить... - мои слова вырвались машинально, чтобы не смолчать на бесполезный совет абсолютно равнодушной женщины. Она, по-видимому, пришла для очистки, так называемой, совести, чтобы потом объявить я пыталась помочь, и успокоить, а результат от меня не зависит.

- Я даю тебе надежду - вырвалось неожиданное - приходи в себя и стань таким каким ты был раньше!

- Ты даёшь мне надежду? В чём? Ты будешь со мною как прежде? Ты хочешь со мною жить? - я слышал что-то не реальное от неё, неправдоподобное, учитывая последние события.

- Да, я хочу с тобою жить, но с таким, каким ты был раньше! - в лице её пробежало потепление, которое затем скрыла серьёзность и строгость во взгляде - я тебе даю слово, что так оно и есть, как ты услышал, но прежде ты должен восстановить себя, зажить полнокровной жизнью, стать весёлым и жизнерадостным, найти интерес, работать, наконец. У тебя есть работа, которая ждёт тебя, а ты её забросил!

- Это правда то, что я слышу? - моё сознание постепенно начинало оживать, боясь поддаться на очередную пустышку - Ты действительно этого хочешь, или пытаешься заронить надежду, а потом замазать, мол того требовала ситуация, ложь во спасение и всё такое?

- Это правда, я тебя не обманываю, прекращай дурить и, повторяю, займись делом!

- Милая, это абсолютно меняет всё, я сегодня же начну выкарабкиваться и продумаю, как мне вернуться и восстановиться! - я почувствовал в себе давно забытый прилив сил и окрылённость - Это совершенно всё изменяет, я сделаю даже невозможное, теперь всё будет по-другому!

Она ещё осталась не на долго и потрясающе быстро сварила мне суп. Хотя чему удивляться, она всегда всё делала быстро и основательно, когда-то, всё это радовало в ней и заставляло восхищаться.

После её торопливого ухода я погрузился в раздумья. Что это было? Искренние шаги в мою сторону или выдавленная из себя жалость, продиктованная страхом оказаться причиной моей гибели. Я больше склонялся ко второму. Но мнимое участие заставило меня поразмышлять, как вырваться из трясины одиночества, и охватившего меня ужаса потерять её навсегда. В моём положении оторванности от всего и всех, вернуться к себе прежнему не представлялось возможным. Вся движимость и недвижимость, предпринимательское дело потеряли для меня какое-либо значение, поскольку её не было рядом, и никого не было рядом. С чего начать, на что или на кого опереться? Как вернуть смысл моего бытия? Как стать жизнерадостным в четырёх стенах, и попутно не загреметь в психушку?

После встречи с нею, я ещё два дня то оживал, убеждая себя в счастливом разрешении своих бед, то снова погружался на дно депрессии и безысходности. За это время друзья мне вызвали по скорой помощи знакомого психиатра, который знал, как помочь в подобных состояниях. Он выписал антидепрессанты и снотворные средства, которые обеспечат регулярный ночной отдых и по окончании консультации объявил свой прогноз, дескать подобные состояния излечиваются годами. Такие обстоятельства никак не могли меня устроить, для меня был каждый час мучителен, а как протянуть годы я не мог вообразить, но медикаменты я приобрёл, стал принимать и ждать, благо на первых порах они меня оглушали и лишали остроты страданий. Тошнота и страх перед жизнью не проходили, но приглушались. Время от времени, я насильно выходил из дому на работу, приводя в ужас сотрудников своим безжизненным видом и худобой. В это время я выглядел тенью, проплывающей без цели, не принося смысла своим появлением, и так же бессмысленно уходящей. Я придумывал способы, как занять себя, и как можно меньше проводить время в пустой квартире. Толокся у друзей на даче как бестелесное привидение, бормотал что-то не впопад, предлагал им свою помощь: носить, колоть и вскапывать, из всех сил пытался говорить на интересные для них темы, с жадностью погибающего искал поддержки и одобрения. Глядел на живых, дружественных, милых людей как собака с глазами полными печали и тоски, сознавая, что ничего не дадут и пройдут мимо. Помогали мои визиты слабо. Они, по своей природе оптимистичные и не унывающие, смотрели на меня и подсмеивались над моей курьёзной фигурой и мученической физиономией. Они, благословлённые всевышним на счастливый брак, никогда не теряли друг друга.