Анатолий Шигапов – ЗОЛОТОЙ ГОРИЗОНТ 1.0. (страница 3)

В общежитии медицинского колледжа было шумно. Трёхэтажное здание на тихой улице за парком гудело, как улей: топот ног по лестницам, крики, смех, звук льющейся воды из душевых. Майское утро ворвалось в открытые окна вместе с запахом сирени – кусты росли прямо под окнами, и цветы уже распустились, наполняя воздух сладкой тяжестью.

Алиса проснулась от того, что солнечный луч упёрся ей прямо в глаз. Она зажмурилась, перевернулась на другой бок и уткнулась лицом в подушку. Рядом зашевелилась Катя, соседка по комнате, высокая русоволосая девушка с веснушками на носу.

– Алис, вставай, – пробормотала Катя спросонья. – На пары опоздаешь.

– Угу, – промычала Алиса в подушку.

Она знала, что надо вставать. Первая пара – анатомия, самый важный предмет. Если она хочет стать медсестрой, как папа когда-то мечтал, надо учиться. Но тело отказывалось подчиняться. Вчера была практика в больнице, она смертельно устала, ноги гудели, спина болела.

– Алис, – Катя уже не спала и теперь нависала над ней с мокрым полотенцем. – Я считаю до трёх. Раз…

– Встаю! – Алиса села на кровати, откинула одеяло.

В комнате было прохладно – батареи грели плохо, как всегда в мае, пока не дали отопление. На стене, прямо над кроватью, висела фотография отца – в военной форме, с автоматом, молодой и красивый. Сержант, позывной «Байкал». Погиб под Артемовском в две тысячи двадцать третьем. Алисе тогда только исполнилось шестнадцать.

Она смотрела на фото каждое утро. Иногда разговаривала с ним. Глупо, конечно, но легче.

– Пап, – шепнула она сегодня, – мне сегодня Зорин обещал зайти. Тот самый, помнишь? Твой друг. Он вчера звонил, сказал, что приедет проведать. У него спина болит после ранения. Надо бы ему помочь, я ж учусь.

Катя уже натягивала джинсы и футболку. Услышав шёпот, обернулась:

– Ты с кем там шепчешься?

– С папой, – не оборачиваясь, ответила Алиса.

Катя вздохнула и подошла, обняла её сзади:

– Ну ты чего, дурочка? Он там, на небе, слышит тебя. А ты тут живая. Давай, собирайся, я тебе чай сделаю.

В маленькой кухоньке на этаже уже кипела жизнь. Кто-то жарил яичницу, кто-то просто пил растворимый кофе и спорил о политике. Литовец Йонас из соседней комнаты доказывал армянину Армену, что НАТО не посмеет напасть. Йонас был высоким, худым, с умными глазами за очками – учился на историческом, но подрабатывал в общежитии комендантом.

– У них там учения, да, – говорил Йонас на ломаном русском, – но это просто политика. Моя бабушка в Литве говорит, что они каждый год пугают, а ничего не происходит.

– Твоя бабушка не знает, что у нас тут «Искандеры» стоят, – возражал Армен, коренастый парень с густыми бровями. – Если что, мы им покажем.

– Покажешь ты, – усмехнулся кто-то из русских, долговязый Денис, который недавно вернулся из армии. – У тебя автомата нет.

– Зато у меня есть кулаки, – набычился Армен.

– Мальчики, не ссорьтесь, – вмешалась Алиса, наливая себе чай. – Рано утром только политики не хватало.

Она вернулась в комнату с кружкой. За окном уже вовсю гудел город – трамваи, машины, люди. Обычное утро. Через два часа начнётся лекция, потом практика, потом, может быть, придёт Зорин.

Алиса допила чай, надела куртку, взяла рюкзак с учебниками.

– Пошли, – сказала Кате. – А то опоздаем.

Они вышли в коридор, заперли дверь. В общаге пахло борщом из столовой на первом этаже и чуть-чуть сыростью от старых труб.

– Слышала, – шепнула Катя на лестнице, – у Боровского опять какие-то мутные дела. Его люди по городу ездят на дорогих машинах, а сам он в ресторане своём обедает с иностранцами. Говорят, он с литовцами дружит.

– Ну и пусть дружит, – пожала плечами Алиса. – Мне-то что?

– А то, что он в прошлом уголовник. Мне бабушка рассказывала, он в девяностых людей убивал.

– Бабушке твоей везде убийцы мерещатся.

Они вышли на улицу. Солнце уже поднялось, обещая тёплый день. Троллейбус подкатил к остановке, они запрыгнули в него, втиснулись между старушками и студентами.

Алиса смотрела в окно на проплывающий город и думала о том, что жизнь, в общем-то, налаживается. Учеба, друзья, Зорин. Папа был бы доволен.

Она не знала, что до того момента, как мир перевернётся, оставалось меньше двух часов.

Николай Иванович Светлов ехал на работу на старой «Ниве», которую купил ещё в две тысячи пятнадцатом и с тех пор не мог с ней расстаться. Машина дребезжала, скрипела, но заводилась с пол-оборота в любой мороз, и за это Николай Иванович прощал ей всё.

Посёлок Янтарный, где располагался комбинат, встречал утро запахом моря и сосен. Дорога вилась вдоль побережья. Слева – Балтийское море, серо-зелёное, с белыми барашками волн. Справа – сосновый лес, где в это утро пахло так сильно, что кружилась голова. Николай Иванович опустил стекло и глубоко вдохнул. Воздух был смешан с йодом и хвоей – лучший рецепт от всех болезней, как говорила его покойная жена.

Она умерла пять лет назад. Рак. Он до сих пор не мог привыкнуть к пустоте в доме. Дочь уехала в Москву, вышла замуж, родила внучку. Звонила редко – у них там своя жизнь, гонка, карьера. Николай Иванович не осуждал. Просто скучал.

«Нива» въехала на территорию Янтарного комбината. Это был город в городе – цеха, склады, административные здания, музей. Николай Иванович работал здесь главным инженером с две тысячи двенадцатого. Начинал ещё в советское время, когда комбинат гремел на весь Союз. Теперь всё по-другому: технологии, оборудование, даже люди другие. Но янтарь оставался тем же.

Он прошёл в свой кабинет, переоделся в рабочий халат и отправился в цех. Сегодня предстояло проверить новую партию сырья – крупные образцы, которые добыли накануне.

В цехе гудели механизмы. Рабочие в касках суетились у конвейеров, где сортировали янтарь – от мелкой крошки до увесистых кусков размером с кулак. Николай Иванович подошёл к столу, где лежал самый крупный образец – килограмма три, не меньше. Красивый, медового цвета, с тёмными прожилками внутри.

– Ну-ка, покажи, – сказал он лаборанту, молодому парню с серьгой в ухе.

Лаборант поднёс дозиметр. Прибор пискнул раз, другой, третий – и затих.

– Фон в норме, Николай Иваныч, – сказал парень.

– А визуально?

Николай Иванович наклонился к янтарю. Ему показалось, или камень действительно слабо светится изнутри? Какое-то едва уловимое золотистое мерцание, будто там, внутри, зажгли крошечную лампочку.

– Да вроде нормально, – пожал плечами лаборант. – Солнце отсвечивает.

– Солнце, – повторил Николай Иванович. – Ладно, работайте.

Он отошёл от стола, но чувство странной тревоги не покидало его. Янтарь он знал, как свои пять пальцев. Работал с ним сорок лет. Никогда не видел, чтобы камень вёл себя так.

– Чушь, – сказал он себе. – Старею, мерещится.

Но прежде чем уйти, он всё же записал в блокнот: «Образец № 447-Б. 05:47. Наблюдается слабое свечение. Рекомендуется дополнительная проверка».

Он не знал, что этот образец станет ключом ко всему. И что очень скоро свечение янтаря будет видно невооружённым глазом за сотни километров.

В центре города, в ресторане «Борн», тоже начиналось утро. Ресторан считался одним из лучших в Калининграде – дубовые панели, кожаные диваны, хрустальные люстры. Виталий Боровский, хозяин заведения, любил, когда гости чувствовали себя богато. Сам он завтракал здесь каждое утро, за отдельным столиком у окна, откуда открывался вид на проспект Мира.

Сегодня у него были гости – литовские бизнесмены, братья Паулаускасы, с которыми Боровский вёл дела уже лет пять. Йонас, старший, был толстым и лысеющим, с хитрыми глазами. Римантас, младший, – худой, нервный, постоянно крутил в пальцах золотую зажигалку.

На столе стоял завтрак, достойный королей: яичница с трюфелями, свежевыжатый апельсиновый сок, круассаны, кофе в серебряном кофейнике. Боровский отрезал кусочек яичницы, отправил в рот и проговорил, жуя:

– За что пьём? Хотя утро, рановато для выпивки.

– За будущее, – поднял чашку с соком Йонас. – За то, что скоро всё изменится.

– Оптимист, – хмыкнул Римантас. – У нас в Литве говорят: русский оптимизм – это когда ждёшь, что будет лучше, а становится хуже.

– Это вы зря, – Боровский отодвинул тарелку. – Я не русский оптимист, я реалист. Посмотрите на этот город. – Он кивнул на окно, за которым спешили прохожие. – Что они видят? Трамваи, серые дома, очереди за дешёвой колбасой. А что могло бы быть? Евросоюз, открытые границы, туристы, бизнес.

– Так переезжай к нам, в Клайпеду, – предложил Йонас.

– Я хочу, чтобы Калининград стал Клайпедой, – отрезал Боровский. – Понимаете разницу? Здесь моя родина. Я тут родился, вырос, всего добился. И я хочу, чтобы мои дети жили в нормальной стране, а не в этой…

Он не договорил, но жест получился выразительным.

Литовцы переглянулись.

– Слушай, Виталя, – осторожно начал Римантас. – Мы с тобой дружим, бизнес делаем. Но такие разговоры… ты понимаешь, сейчас время такое. Везде камеры, везде уши.

– Брось, – отмахнулся Боровский. – Здесь свои. И потом, что я такого сказал? Правду? Россия отсталая страна. Здесь невозможно жить по-человечески. Одни чиновники-ворюги, другие – ватники, которые за царя и отечество. А где середина? Где нормальные люди?

– Нормальные – это какие? – усмехнулся Йонас.

– Нормальные – это те, кто хочет жить хорошо. Зарабатывать, отдыхать, детей в хорошие школы водить. А не стоять в очередях за гречкой и слушать про великую державу.