Анатолий Шигапов – ЗОЛОТОЙ ГОРИЗОНТ 1.0. (страница 2)
Я полюбил их всех. Даже Боровского – потому что в каждом злодее есть своя, исковерканная, но правда. И мне грустно расставаться с ними, когда глава заканчивается. Но я знаю, что они останутся с тобой – если ты позволишь им войти в твоё сердце.
Спасибо, что прошёл этот путь вместе со мной. Спасибо, что держишь эту книгу в руках – или читаешь на экране, неважно. Важно, что ты здесь. Что тебе не всё равно.
Я хочу, чтобы, закрыв последнюю страницу, ты посмотрел на небо. Обычное, синее, живое небо – не золотой купол. И улыбнулся. Потому что у тебя есть этот день. Этот миг. Эти люди рядом.
Береги их.
Глава 1. Тишина перед рассветом
Калининград просыпался медленно, как старый человек, который не любит спешить, но уже не может долго спать. Солнце только начало подниматься над Преголей, и его первые лучи осторожно трогали воду, окрашивая её в густой золотистый цвет, похожий на расплавленный янтарь. Готические шпили Кафедрального собора вспыхнули первыми – острые, устремлённые в небо, они приняли на себя удар рассвета и засияли, будто факелы. За ними зажглись черепичные крыши немецких особняков на острове Канта – красные, коричневые, зелёные, они веками впитывали балтийскую влагу и теперь отражали солнце тёплым глянцем. А потом свет перекинулся на стеклянные фасады новых бизнес-центров на Ленинском проспекте – холодные, зеркальные, они засверкали так ярко, что на них больно было смотреть.
Город просыпался в запахах. Из кофеен на проспекте Мира тянуло свежесваренным арабикой – дорогие заведения уже открылись для ранних посетителей, деловых людей, которые привыкли начинать день с чашки капучино. Из пекарни на улице Тельмана плыл тяжёлый, сытный дух свежего хлеба – батоны, булки, рогалики только что вынули из печи, и продавщицы в белых фартуках раскладывали их по лоткам. А поверх всего этого витал запах бензина – первые трамваи, дребезжа на стыках рельсов, уже везли пассажиров: рабочих в спецовках, студентов с рюкзаками, старушек с авоськами, чиновников с портфелями.
На остановке у Южного вокзала толпился народ. Говорили по-русски, но то и дело вплетались литовские слова, польские междометия, армянские приветствия. Калининград был плавильным котлом, где всё перемешалось так давно, что никто уже не помнил, кто откуда родом. Здесь жили потомки советских переселенцев, приехавших по ордерам в сороковых, и те, чьи предки обосновались здесь ещё при кайзере, когда город назывался Кёнигсбергом и был столицей Восточной Пруссии. Здесь торговали на рынках таджики и узбеки, учили детей в школах армяне и азербайджанцы, лечили в больницах евреи и белорусы. Город давно уже стал своим для всех – и для тех, кто родился здесь, и для тех, кто приехал искать лучшей доли.
Трамвай пятого маршрута, самый старый в городе, подкатил к остановке, заскрипев тормозами. Двери открылись с шипением, и народ повалил внутрь. Вера Андреевна Соболева вошла в заднюю дверь, как делала это каждое утро вот уже двадцать три года. Она встала у поручня, прислонилась спиной к холодной стене и посмотрела в окно.
За стеклом проплывали дома. Вон там, в кирпичной пятиэтажке на улице Пролетарской, она купила квартиру десять лет назад – двушку с балконом и видом на парк. Тогда казалось – навсегда. Сын Пашка пошёл в первый класс, они с мужем, царство ему небесное, ещё были вместе, и жизнь обещала быть долгой и счастливой. Теперь в той квартире живут чужие люди, а Вера снимает комнату в коммуналке на улице Сержанта Колоскова, в старом фонде, с высокими потолками и протекающей крышей. После того, как Пашка погиб, оставаться в той квартире было невыносимо – каждый угол кричал о нём, каждая стена хранила его следы. Она продала её, раздала долги и ушла в съёмное жильё, как в пустоту.
Вера отвела взгляд от окна. Перед ней сидели две старушки – типичные бабушки, какие ещё встречаются в калининградских трамваях: в платках, в старомодных пальто, с авоськами, полными зелени. Укроп, петрушка, лук – видно, с рынка едут, за дешёвкой. Одна, покруглее, с добрым лицом, наклонилась к другой, похудее, и заговорила, не понижая голоса:
– Слышала, Люба, яйца опять подорожали? Сто пятьдесят десяток! Я ещё на той неделе по сто двадцать брала, а теперь – вон оно как.
– Ой, не говори, – вздохнула худая, поправляя платок. – А пенсию когда последний раз индексировали? Смех один. Раньше хоть молоко по двадцать рублей брала, а теперь… Даже творог и тот – роскошь.
– А ты в «Светофоре» бери, там дешевле. – Круглая оживилась. – Правда, очередь с утра – как в Советском Союзе. Я вчера за мукой полчаса стояла. Зато сэкономила.
– В «Светофоре» – да, – согласилась худая. – Но далеко ехать. Мне на автобусе, а он теперь, говорят, вообще ходить перестанет – маршрут закрывают.
– Это почему?
– А кто ж его знает. Говорят, нерентабельно. Властям лишь бы сократить.
Вера слушала этот разговор вполуха, и мысли её были далеко. Ночная смена начиналась через час. В реанимации сейчас тяжёлый больной – парень двадцати пяти лет, Максим, попал в аварию на мопеде. Черепно-мозговая, множественные переломы. Вчера вечером сделали трепанацию, сняли гематому. Сегодня ночью надо следить за давлением, за зрачками, за каждым вздохом. Если отёк пойдёт – всё, не спасут.
Она поймала себя на мысли, что думает об этом парне почти как о сыне. Тот же возраст. Та же глупость – гонять по городу без шлема. Её Пашка погиб не так – он просто переходил дорогу. Зимой, скользко, водитель не справился с управлением. Вера тогда как раз дежурила. Услышала по рации, что везут сбитого парня, даже не подумала, что это может быть он. А когда увидела лицо – свет погас. Она помнила тот миг до сих пор: белые стены реанимации, яркие лампы, суета врачей, и она, мать, которая должна спасать чужих, а своего спасти не может. Пашка умер у неё на руках, не приходя в сознание.
С тех пор прошёл год. Вера научилась жить с этой болью – зашила её в самый дальний угол души, запечатала, как контрабандный груз. Но иногда, особенно по утрам, когда город только просыпается, а она возвращается с ночной смены, боль выползала наружу, и тогда хотелось выть в голос. Она не выла. Терпела. Работа спасала.
Трамвай дёрнулся и остановился. «Областная больница», – объявил динамик голосом, записанным ещё в девяностых, хрипловатым и равнодушным.
Вера вышла. Перед ней возвышался больничный комплекс – старое пятиэтажное здание дореволюционной постройки с колоннами и лепниной, и прилепленные к нему современные корпуса из стекла и бетона, безликие, как все новостройки. Запах хлорки ударил в нос ещё на крыльце – резкий, химический, но для неё этот запах пах домом. Здесь она провела больше половины жизни. Здесь родилась как врач. Здесь потеряла сына.
В раздевалке было тихо. Вера переоделась в форму – белый халат, сменная обувь, шапочка. Посмотрела на себя в зеркало: сорок пять лет, седина уже пробивается на висках, морщины у глаз, но взгляд ещё твёрдый. Она поправила волосы и пошла в ординаторскую.
Там уже сидела Аудра, ночная медсестра, литовка из Клайпеды. Она переехала в Калининград пять лет назад, вышла замуж за русского парня, да так и осталась. Работала в реанимации третий год, и Вера ценила её за спокойствие и надёжность.
– Вера Андреевна, – улыбнулась Аудра, поднимаясь навстречу. – А мы вас заждались. Пациент ваш стабилен, давление сто на шестьдесят, зрачки реагируют.
– Температура? – спросила Вера, беря историю болезни.
– Тридцать семь и два. Держится. Ночью без особенностей, спал под морфием.
– Хорошо. – Вера налила себе чай из закопченного чайника, который помнил ещё советские времена. – Как сама? Как сын?
– Да нормально. – Аудра вздохнула. – Сын звонил вчера, из Вильнюса. Говорит, слухи ходят, что границы могут закрыть. НАТО учения проводит в Польше. Вы не слышали?
Вера поморщилась:
– Я новости не смотрю. Там только про политику. А нам тут людей спасать надо.
– Мой говорит, что если что, надо уезжать. – Аудра помешала чай ложечкой. – А я не хочу. Я тут уже своя. Дом, работа, муж…
– Своя, – кивнула Вера. – Ты, Аудра, здесь нужнее, чем там. А учения… Мало ли что они там учат. Вон сколько лет уже учат, а ничего.
– Дай бог, – перекрестилась Аудра по-католически.
Вера допила чай и пошла в палату к Максиму. Парень лежал под капельницами, опутанный проводами, с трубкой в горле. Мониторы пищали ровно, показывая стабильные показатели. Вера поправила одеяло, проверила пульс, посмотрела зрачки – реакция была, слабая, но была. Значит, борется.
– Держись, сынок, – прошептала она. – Ты молодой, ты справишься.
В палате было тихо, только мерно гудела аппаратура. За окном уже совсем рассвело, солнце заглядывало в палату, рисовало на полу золотые прямоугольники. Вера постояла ещё минуту, потом вышла.
В коридоре встретила Зарему, татарскую медсестру из приёмного покоя, тихую и незаметную. Зарема кивнула и прошла мимо. Вера вдруг подумала, что хорошо бы собрать всех своих – русских, литовку, татарку – да и выпить чаю вместе. Но когда? Смена только началась, впереди двенадцать часов.
Она вернулась в ординаторскую, села за стол и открыла журнал дежурств. Обычное утро. Обычная жизнь.