Анатолий Шигапов – Заступник 2.0 (страница 6)

«Подсвечник. Зачёркнут. Кто зачеркнул? Не писарь - он только переписывал. Значит, кто-то из полиции. Пристав? Его помощник? Почему зачеркнули? Потому что подсвечник был старый, медный, грошовый. Если бы в деле фигурировали две вещи - дорогая и дешёвая, - можно было бы предположить, что парень торговал разным хламом. Что он не вор, а мелкий перекупщик. Что Фома не мог знать происхождение каждой вещи. Подсвечник разрушал версию обвинения. Поэтому его убрали».

Он отложил перо, перечитал написанное. Всё верно. Но что это даёт?

«Надо вызвать в суд того, кто зачеркнул. Не писаря - он только исполнитель. А того, кто отдал приказ. Пристава? Но пристав не приедет. У него алиби. Он всегда занят. Он пошлёт помощника. Помощник будет врать. Как заставить его сказать правду?»

Зарецкий задумался. В Москве, у Плевако, он видел, как патрон загонял свидетелей в угол. Не криком - вопросами. Терпеливо, методично, шаг за шагом. «Вы видели это? А когда? А где? А почему вы не записали? А почему вы записали не так?» Свидетель начинал путаться, противоречить сам себе, и в конце концов признавался, что ошибся или что ему «подсказали».

Может быть, и здесь сработает?

Зарецкий снова взялся за перо.

«План. Завтра в суде:

Вызвать писаря Тимофея Ивановича. Попросить его под присягой подтвердить, что подсвечник был в первоначальном протоколе. Он испугается, но, думаю, не откажется - он уже дал мне копию, значит, совесть есть.

После этого вызвать помощника пристава, который составлял протокол. Спросить, почему подсвечник исчез. Если скажет, что ошибся - спросить, как можно ошибиться в такой простой вещи. Если скажет, что подсвечника не было - предъявить показания писаря. Создать противоречие.

Добиться, чтобы суд назначил экспертизу протокола - когда была сделана зачёркивающая линия, теми же ли чернилами, что и основной текст. Если линия сделана позже - это фабрикация.

Главное - не дать судье закрыть дело до выяснения всех обстоятельств. Тянуть время. Требовать вызова новых свидетелей. Создавать шум».

Он перечитал план. Он был дерзким. Может быть, даже наглым. В уездном суде, где судья привык к покорным адвокатам, которые кивали и благодарили за любой вердикт, такое поведение могли счесть оскорблением. Но другого выхода не было. Если играть по их правилам - Фому посадят. Нужно было играть по своим.

Зарецкий посмотрел на часы - серебряные, с гравировкой «Ученику от учителя». Было уже далеко за полночь. Он задул свечи, лёг на койку, укрылся шинелью. Сон не шёл - мысли продолжали крутиться, как колёса поезда на стыках. Но тело требовало отдыха, и под утро он всё-таки провалился в тяжёлую, без снов, дремоту.

Утром он проснулся от стука в дверь.

Солнце уже взошло, но свет был бледным, мартовским, сквозь занавеску пробивался с трудом. Зарецкий вскочил, накинул сюртук, открыл. На пороге стоял Фома - в том же чистом сюртуке, что и вчера, но лицо у него было испуганное, глаза красные, опухшие.

- Барин, беда, - сказал он, переступая порог. - Тимофей Иванович заболел.

- Как заболел? - Зарецкий похолодел.

- Вчера вечером, после суда, к нему приходили. Двое. Из полиции. Поговорили - и он заболел. Жена говорит, лёг, стонет, встать не может. В суд сегодня не поедет.

Зарецкий понял. Не заболел - запугали. Двое из полиции «поговорили» - и теперь Тимофей Иванович будет лежать до тех пор, пока дело Фомы не закончится. А когда закончится - выздоровеет. Чудесным образом.

- Вот гады, - вырвалось у него.

- Что делать будем, барин? - Фома смотрел на него с надеждой, но в этой надежде уже было отчаяние. Он понимал, что без свидетеля шансов нет.

Зарецкий сел на стул, опустил голову. План рушился. Главный свидетель выбыл. Вызвать его в суд не удастся - нужна медицинская справка, а врач, который её выдаст, тоже, наверное, уже «поговорил» с кем нужно. Круг замкнулся.

- Ищи другого свидетеля, - сказал он наконец.

- Кого, барин? - Фома развёл руками. - Я никого не знаю. Только Тимофей Иванович.

- А тот парень? Семён Петров? Который продал табакерку?

- Исчез. Я же говорил.

- Значит, нужно найти его. - Зарецкий встал, начал ходить по комнате. - Где он жил? Где его видели в последний раз? С кем он водился?

Фома задумался. Потёр лоб, прищурился.

- Был у него один дружок, - сказал он нерешительно. - Тоже старьёвщик, только поменьше меня, с Хитровки. В Грандалинск перебрался, как и я. Зовут Егором. Он, может, знает, где Семён.

- Где его найти?

- На Западной окраине, у часовни. Он там торгует, у паперти. Если ещё не спугнули.

Зарецкий посмотрел на часы. До суда оставалось два часа.

- Иди домой, Фома, - сказал он. - Отдыхай. К суду будь готов. А я попробую найти этого Егора.

- Один поедете? Опасно, барин. Тамошние места - сами знаете.

- Знаю. Но выбора нет.

Он надел шинель, сунул в карман тетрадь и несколько чистых листов. Денег взял немного - на извозчика, если повезёт найти. Фома пошёл к выходу, но на пороге остановился.

- Барин, - сказал он тихо. - Если не найдёте - не вините себя. Я понимаю. Они сильнее.

- Не сильнее, - ответил Зарецкий. - Просто наглее.

Он вышел на улицу. Утро было серым, холодным, ветер гнал по грязи обрывки бумаги и щепки. Зарецкий зашагал к центру, надеясь поймать извозчика. Нужно было успеть.

На Западную окраину он добрался через сорок минут. Извозчик, рябой мужик в драном тулупе, долго отказывался ехать: «Туда, барин, не возят. Там и без нас хватает». Пришлось заплатить вдвое.

Часовня стояла на пустыре, у самого леса. Это была маленькая, ветхая деревянная постройка с покосившимся крестом и облупившимся куполом. Внутри, наверное, было темно и холодно - как и всё в этом городе. У паперти, привалившись к стене, сидел человек. Он был укутан в лохмотья так, что лица не было видно, только нос - красный, распухший - торчал наружу.

- Егор? - окликнул Зарецкий.

Человек поднял голову. Глаза были маленькие, блёклые, с красными прожилками. Лицо - опухшее, небритое, с глубокими морщинами.

- Ну я, - сказал он хрипло. - А ты кто?

- Адвокат. Мне нужен Семён Петров. Тот, который продал табакерку старьёвщику Фоме.

Человек усмехнулся, сплюнул.

- Семён? А его уже нет.

- Как нет?

- А так. Забрали его. Вчера вечером. Двое в штатском, а третий - из полиции. Посадили в карету и увезли. Куда - не знаю. Может, в Москву. А может, и дальше.

Зарецкий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Значит, успели. Зачистили концы. Семёна Петрова - единственного человека, который мог подтвердить, что продал табакерку Фоме, - увезли. Не арестовали, нет - просто увезли. И неизвестно куда.

- А ты не знаешь, за что его забрали? - спросил он.

- А за то же, за что и всех, - Егор зевнул, не прикрывая рта. - Не кланялся. Не молчал. Думал, что он умный, а оказался - вор.

- Он был вором?

- Ну, не без того. Мог и стянуть, если плохо лежит. Но ту табакерку - не он. Ему подкинули. А он продал, дурак. Думал, повезло.

Зарецкий сел на корточки перед Егором.

- Слушай, Егор. Ты можешь это подтвердить в суде? Что табакерку Семёну подкинули, что он не воровал, что Фома купил честно?

- В суде? - Егор хрипло рассмеялся. - В нашем суде? Меня туда и на пушечный выстрел не подпустят. Я ж бездомный, без паспорта, без вида на жительство. Меня самого в два счёта упекут.

- Я буду тебя защищать.

- Чем? - Егор смерил его взглядом. - Ты, барин, вроде неглупый, а говоришь глупости. В Грандалинске нет защиты. Есть только один суд - его суд. Того, кого не называют. И он уже всё решил.

Он поднялся, отряхнулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Зарецкий остался стоять у часовни. Ветер дул в лицо, холодный, колючий, с мелкими снежными крупинками. Март в этом году был злым.

Он вернулся в контору за полчаса до суда. Фома уже ждал - сидел на скамейке, курил самокрутку, смотрел в землю.

- Ну что, барин? - спросил он, поднимаясь.

- Ничего. - Зарецкий не стал врать. - Семёна увезли. Егор боится. Тимофей Иванович заболел. Есть только мы.

- И что?

- А то, что пойдём в суд и будем драться. Без свидетелей, без улик, без ничего. Просто я буду говорить, а ты - сидеть и не бояться.